(в сокращении)

 

Глава 1.Зверовая тропа.

 

Перед выходом на перевал медведица остановилась, с шумом перебирая ноздрями свежий воздух, вдохнула в себя окружающие запахи. Легкий, шаловливый, крутящийся ветерок принес благоухающий аромат застоявшихся таежных трав, прель влажной земли, стойкий привкус смолистой хвои, терпкий навет кедрового ореха. Отточенное обоняние медведицы, восприняло недалекое присутствие зверя. Где-то неподалеку, на скалистой гряде насторожилась кабарга. Впереди, за обширной кедровой колкой, вытянул изящную шею невидимый, рогатый марал. Проверяя себя еще раз, медведица

покрутил головой во всех направлениях, довольно рюхнула через плечо, и только потом сделала очередной шаг вперед. Отсутствие какой-то опасности придало уверенности движениям хозяйки тайги. Она пошла вперед, медленно, твердо и прочно выставляя из-под себя кряжистые лапы. Грузное тело качалось из стороны в сторону. Круглые уши зверя равнодушно завалились на лоб. Едва видимые, маслянистые глазки выражали полное удовлетворение настоящей жизнью. Отвисшая нижняя губа, подтверждала сытное блаженство. Безграничное счастье материнства переполняло сердце медведицы. Два лохматых отпрыска, следуя по пятам матери, заполоняли ее разум томительной ностальгией: как хороша жизнь!

На хребте медведица вышла на зверовую тропу. Натоптанная многочисленными копытами, лапами, таежная дорога давала преимущество передвижения любому зверю. Ходить по тропе легче, быстрее, чем по захламленному лесу. Постоянно используя возможность быстрого хода, вальяжная мамаша ежедневно проходила по зверовой тропе два раза: на место кормежки, и назад, в глухой урман, на ночлег. В настоящий момент, сытая, довольная мамаша возвращалась к месту благодатного отдыха. Она желала только одного: как можно быстрее добраться под густую, разлапистую ель, ставшую на короткое время кедрового пиршества ее домом.

На тропе она чувствовала себя полноправной хозяйкой тайги, шагала широко, беззаботно, уверенно. Она могла без ошибки определить кто, где, когда прошел по ее тропе за время отсутствия, почему взбит мох, или сломана веточка дерева. Для нее было все понятно и просто, как упавшая с кедра шишка. Медведица не знала страха. Еще ни один зверь не мог дотянуться когтями до меты, оставленной ее когтями на рваной пихте, на границе территории.

Сегодня переход медведицы казался обыденным. За весь день, пока она была на кормежке, на тропе оставил мозолистые следы только один зверь. Это был ее сын, полуторагодовалый отпрыск, которого она прогнала из семьи этой весной. Возмужавший пестун жил неподалеку, на соседней гриве. Иногда он проходил по тропе, навещая семью на должном расстоянии. В сознании подростка жила трепетная связь единения, пестун был не прочь вновь вернуться к семье. Однако тяжелые лапы, острые клыки матери несли подростку яркую память жестоких законов природы. Счастливое детство кончилось. Началась обыденная, суровая жизнь. Молодому медведю стоило больших усилий до сих пор оставаться в живых, не разделить участь шаловливой сестры, которую месяц назад догнал, убил и съел злой папаша.

К своей метке на дереве вальяжная медведица подходила так же спокойно, как она кормилась на падалке кедровых шишек. С некоторого расстояния все ее внимание было определено на могучую пихту, где красовались свежие следы острых когтей. При подходе к дереву, она не обращала внимания на упругие ветки таволожника, колкие сучки близстоящих деревьев, на гнилую колодину и взбитую грязь. Чутье зверя обострилось. Взгляд медведицы был направлен только вперед, на дерево. Ее слух ловил любой шорох, который мог вызвать тень тревоги — присутствия другого существа. Может, в ее отсутствие на территорию пришел другой, большой зверь?

Медведица степенно подошла к пихте, тщательно обнюхала корни дерева, встала на задние лапы, приложила когти. Все в порядке. Ее задир, как и прежде, остается выше всех. Сомнений для тревог нет. Она, как и прежде, хозяйка своих владений. А то, что полуторагодовалый сын показал свой рост, доставляет лишь сладкую улыбку. Новые царапины сеголетка на стволе дерева, едва доставали до груди матери.

Убедившись в своей правоте, медведица упала на лапы, повернулась к пихте спиной, оставила запах. Проворные медвежата, остановившись подле, лениво ждали, когда мать сделает необходимый ритуал и позовет их с собой. Наконец, добрая, но строгая мать, утробно рюхнула, дала команду, шатаясь из стороны в сторону, пошла дальше по тропе. Послушные медвежата, смешно перебирая лапками, поспешили за ней.

У знакомой, вытянувшейся во всю длину тропы колодины она остановилась, последний раз проверила воздух, вяло прослушала окружающий мир и только потом ловко шагнула в густую подсаду пихтача. Медвежата юркнули за ней. Густые лапы хвойных деревьев сомкнулись за лохматым семейством: были звери, и вдруг не стало. Дальше, бесшумно ступая по мягкому мху, семья прошла с другой стороны колодины. Потом, перебираясь от дерева к дереву, проследовали к покатой россыпи камней, вверх, на угорье, до плотного частого ельника. Когда положенный предел безопасности был преодолен, медведица свернула налево, сделала сметку, и наконец-то прошла к той разлапистой ели.

Выбор места лежки был идеален. Вот уже много лет, перед залеганием в берлогу, старая медведица пользовалась им с завидным постоянством. Рано утром, в сумерках, она уходила по тропе в густые кедрачи, кормилась богатым урожаем кедрового ореха, нагуливала жир. А возвращалась назад, на лежку, ближе к вечеру, когда уставшая от суматошного дня кедровка, безразлично восседая на вершине кедра, ловила последние лучи заходящего солнца. Следующую ночь, до рассвета, хозяйка тайги спокойно отдыхала здесь, под елью, на лежке, а с первыми размывами мутного горизонта, опять, повторяла свой направленный путь. Так было много раз. День за днем. Месяц за месяцем. Вот уже несколько лет.

Медвежата всегда следовали за матерью. Сколько их у нее было за долгую, трудную жизнь? Медведица помнила всех. Лишь единицы дожили до зрелого возраста. В зависимости от предстоящего урожая кедрового ореха хозяйка тайги каждый год рожала одного или двух медвежат. Завидное постоянство предопределяло мудрость природы: всегда иметь столько, как этому позволяют условия. В своем предназначении, предчувствуя будущий год, медведица зачинала только те плоды, которые она могла прокормить и поставить на ноги. И с должным пониманием относилась к тому, что большая часть ее детей погибла сразу, после разделения семьи на втором году жизни от клыков заматеревших собратьев.

В этот год под боком трепетной матери наслаждаются жизнью два маленьких медвежонка. В прошлом году, в пору июньских свадеб, старая медведица приняла настойчивую любовь белогрудого медведя. В суровом феврале, в длинном, скалистом проходе, появились два крохотных существа: продолжение ее древнего рода пещерных медведей. Каждый из медвежат был похож на меховую рукавичку, и мог легко уместиться на мозолистой лапе матери. Теперь, это мастистые — размером с собаку — звереныши. Любой из них может дать отпор коварной росомахе. Высоко калорийный кедровый орех, за полтора месяца превратил медвежат в меховые чурбаки. Надувшиеся бока, лоснившаяся, шелковая шерсть, заплывшие жиром глазки подтверждали, что предстоящую зиму в просторном, теплом гроте под скалой, они втроем переживут легко и беззаботно.

Медвежата были разнополые. Брат и сестра отличались характерами и внешностью. Дочь была подобие матери: короткая телом, приземиста на ногах, добродушная, скромная, ласковая. Сын походил на отца, хитрого, злого, дерзкого каннибала. По отношению к сестре он проявлял постоянную агрессию. Брат отбирал лакомые кусочки пищи, претендовал на теплое место под животом матери, или просто, в беззаботной, детской игре, прикусывал острыми клыками шкуру сестры до крови.

Медведица степенно подошла под ель, обнюхала лежку, легла на свое место. Выбитая яма имела идеальное положение для тела хозяйки тайги. Голову она всегда прикладывала на приплюснутый корень дерева. С некоторого расстояния казалось, что из-под разлапистой ели торчит своеобразный камень, или нарост. Никто не мог догадаться, что на небольшом пятачке, искажая визуальный обман, покоится могучая семья. Эта особенность была главной страховкой хозяйки тайги: быть невидимой, и видеть все. Спокойно отдыхать, и не быть застигнутой врасплох.

После недолгой перепалки медвежата устроились под горячим боком матери. Белогрудый, заняв лучшее место, развалился во всю длину живота матери. Сестра, подбоченясь к капризному брату, положила голову на ее плечо. Еще какие-то мгновения, выискивая удобное положение, медвежата крутились, переворачивались, а потом, разом притихли, засопели носами.

Был тихий, добрый час вечернего заката. Бирюзовое небо растворило на западе последние перистые облака. Желтое, прохладное солнце напитало сгрудившиеся горы негой жарковых лепестков. Дикая тайга притихла в преддверии холодной ночи. Нахмурились рогатые кедры-великаны. В ожидании мороза, вознесли руки-ветки к небу острые ели. Черные пихты разлохматились вычурной, запоздалой красотой. Голые кусты таволожника напитались последним соком земли. Пожухлая трава-дурнина опустила высохшие стебли. Притаился живой мир. Не слышно суматошных посвистов овсянки. Серая мухоловка забилась в щель рассохшегося дерева. Трудяга поползень распушил свои перья под лохматой веткой пихты. Высоко в воздухе, вразнобой, без какого-то порядка, молча пролетели рябые кедровки. Где-то далеко, на всю тайгу загрохотал крыльями, взлетел с земли на кедр жирный глухарь. Сразу после этого, два раза свистнул перепуганный рябчик, и все стихло. Замер существующий мир, ожидая продолжения противостояния. Неслышными, росомашьими шагами, к тайге подбиралась черная, холодная, осенняя ночь.

До полной темноты осталось достаточно времени. Медведица закрыла глаза, предалась томительному чувству отдыха. Каждый мускул зверя трепетал от расслабленного наслаждения покоем. Излюбленное положение тела приводило состояние мамаши в безответственную эйфорию безразличия к окружающему миру. Ничто не мешало ее сознанию. Даже назойливые комары, гнус-мошка, предчувствуя холод, забились во всевозможные укрытия до лучших времен.

В своем дремотном состоянии, старая медведица притупила бдительность. Мягкий сон обнес голову ленью. Подслеповатые глазки видели добрую сказку благополучной жизни. Поникшие уши заплыли салом, и не желали слушать, что происходит вокруг. Огромный, влажный нос с посвистом втягивал в легкие воздух, заглушая шорох лесных трав. Может, все так и было до утра, если бы не полосатый бурундук.

Тревожный посвист юркого, неутомимого труженика, спящая медведица услышала сразу. Звонкое цвиканье, в тишине угасающего вечера, для жителей тайги донеслось как грохот горного обвала. Каждый зверь, любая птица, восприняли предупреждение должным образом. Все, кто слышал бурундука, поняли, что по тропе кто-то идет.

Старая медведица подняла голову, безошибочно повернула ее в нужном направлении, теперь, уже осторожно, втянула в себя прохладный воздух. Обычные запахи не дали определения. До звериной тропы было далеко, а до бурундука, еще дальше. Лохматая мамаша знала тот старый кедр, под которым жил проворный полосатик. Могучее дерево росло там, за рваной пихтой, где медведица точила свои когти. В другое время года, она бы не поленилась проверить под корнями кладовую бурундука, съесть собранный запас вместе с хозяином. И только чувство полного насыщения ограничивало ее от этого поступка.

Всякий раз, когда медведица с медвежатами проходили по тропе рядом, бурундук, в страхе выплевывал изо рта орешки и занозисто орал на всю округу: «Медведи идут!» Затем полосатик исчезал у себя в норе, спасаясь в своих катакомбах. Бурундук не знал, что раскопать его норку когтистыми лапами медведице понадобиться небольшой промежуток времени.

В редких случаях, проходя мимо, шаловливые медвежата игриво бросались на бурундука, затевали возню, начинали рвать корни. Старая медведица останавливала своих отпрысков повелительным чиханием: «Не трогайте его, пусть живет!» Послушные дети тут же бросали жилище грызуна, бежали следом. А насмерть перепуганный бурундук, провожая хозяев тайги истошным воплем, победно хвастал, что это он прогнал таежных исполинов прочь.

Сегодня, «адский сторож» был немногословен. Несколько коротких цвиканий несли неопределенность. Было понятно, что на тропе кто-то есть, а кто, оставалось сомневаться. Бурундук рассказал, что он увидел большое животное, очень похожее на сохатого. Однако некоторое изменение в голосе полосатика говорило о другом.

Старая медведица напряженно слушала насторожившуюся тишину, ждала, что бурундук даст еще один знак. Но тот молчал. Прошло какое-то время. Хозяйка тайги вдруг различила чавканье по грязи чьих-то ног. Тяжелая поступь выдала четвероногое существо, однако, животное не было жителем тайги. В глубоком сознании мамаши представилась картина недалекого прошлого. Несколько дней назад по тропе проходила лошадь: большое животное, подвластное человеку. В тот день она с медвежатами была на плантации ореха. Вечером, возвращаясь на лежку, хозяйка тайги увидела на своей тропе железные следы. Немало удивившись, старая медведица долго обследовала отпечатки копыт, проследила весь путь от начала до конца, и успокоилась только тогда, когда «голый сохатый» беспрепятственно ушел по тропе вдоль хребта.

Лошадь была одна, без человека. На звериной тропе печатались только «железные копыта», с терпким запахом пота, сбегавшего  по ногам. Насколько далеко, на каком расстоянии стояла лошадь от метки, хозяйка тайги поняла, что лошадь не претендует на участок, уважает границы территории и боится ее.

Старая медведица много раз натыкалась на «железные ноги», издали видела лошадей — слуг человека. Они жили там, внизу, в большой широкой долине, паслись на сочных полянах близ жилья, исправно носили на своих спинах груз, или подставляли спину под своего хозяина. При любой встрече с медведем лошади панически бросались прочь. Они знали, что хозяева тайги таят в себе огромную силу и несут реальную, смертельную опасность. Когда вдруг легкий ветер наносил страшный, смердящий запах медведя, слуги человека бежали под защиту хозяина, и не могли противостоять могучей силе зверя.

При случайных встречах с этими животными, медведица проявляла к ним интерес, не более. Выпрямившись на задних ногах во весь рост, она наблюдала, как тихое, покорное существо, с ужасом в глазах убегает прочь. Хозяйка тайги видела в лошадях еду, однако благодаря сытому желудку, никогда не нападала на «голых сохатых». Более того, медведица знала, что лошадь — слуга человека, который всегда ответит за ее смерть коварной смертью. Это понятие жило в сознании хозяйки тайги с малых лет, перешло к ней с молоком матери, и несло разумный страх. Преступить через который помог бы только критический случай.

Сегодня для встречи с «голым сохатым» у медведицы не было повода. «Проходи мимо, я тебя не трогаю, — думала она, не сомневаясь, что это был слуга человека. — Пусть будет все так, как в прошлый раз». Однако посторонние звуки на тропе заставили хозяйку тайги уделить происходящему должное внимание.

Журчание ручейка, полет пчелы вскоре смолкли. За этим опять  послышались нарастающие шаги тяжелых ног. Знакомая, отчетливая поступь не оставила сомнения, что мимо, по тропе, идут «железные ноги» лошади.

Вдруг рваный ветерок-тянигус, принес резкий запах человека:  слуга старого врага, вез на своей спине своего хозяина мимо. Это вызвало в сознании старой медведицы напряжение. Она хотела встать, уйти от опасности на заветренную сторону хребта. Однако, лошадь спокойно прошла по тропе мимо, так и не почувствовав близкого присутствия зверей. Еще какое-то время вдалеке были слышны удаляющиеся шаги, редкий шорох веток о потное тело, вязкое чавканье копыт. Потом все стихло.

Проходящая ночь была постоянной. Легко и безответно клубился над теплой землей мягкий туман. Сгибаясь под тяжестью инея, звенели остекленевшие травы. Разбивая ломкую, ледяную росу, бегали бурые полевки. На перевале долго, заунывно тянул свою последнюю песню настойчивый сыч. Далеко под гольцом, испуганной рысью визжали маралы. В болотистом зыбуне призывно стонал сохатый.

Раннее утро вздрогнуло импульсивной энергией. Неожиданно для всех, выбивая ложную любовь, негромко, но азартно затоковал краснобровый глухарь. Энергичный соболь, начиная свою охоту, метнулся по моховой колодине. Напористо выискивая соперника, троекратно взвизгнул возбужденный марал. Перебивая его, раскатами грома затрубил сохатый.

Медвежата проснулись первыми. Подтверждая свою злобную, неукротимую энергию белогрудый сын потянулся лапами, щелкнул на сестру зубами. Медведка отпрянула в сторону, с обиженными глазками отошла под защиту матери. Старая медведица грозно фухнула на белогрудого медвежонка, раскачиваясь из стороны в сторону, поднялась на передних лапах.

Прежде чем начать движение, медведица вновь долго слушала тайгу. В противоположность вечернему, мертвому часу, бренный мир испытывал торжество существования. Приветствуя добрый день, всевозможными голосами пели птицы. Мелкие животные наполнили пространство шорохом движения. На противоположном склоне, колким эхом выстрелил сломавшийся сучек. В ответ ему, призывая к себе противника, затрещал о ломкие ветки рогами сердитый марал.

Наконец-то наступила минута хозяйки тайги. Медведица сделала шаг в сторону, загремела промерзшей травой, хрустнула лапами по стеклянной земле. Тяжелые шаги зверя приглушили торжество живого оркестра. Приветствуя величавую императрицу, в должном молчании замер лес. Услышав грациозное шествие, в немом поклоне склонили головы подвластные существа: «Всем тихо! Доброе утро, старая мать-медведица!»

Здесь ей знакомо каждое дерево, куст, моховая кочка. Тайга для медведицы — дом родной. Она в ней хорошая хозяйка, которая знает, где и что лежит. В сознании зверя нет изъянов. Зрительная, визуальная память зверя настолько практична, что даже через много лет он помнит, в каком месте ему приходилось ночевать.

Зверовая тропа – связующая нить передвижения жителя тайги с одного места в другое. По ней проходит много животных. Каждого из них медведица знает по запаху. Если вдруг  на тропе появится посторонний, новый запах, хозяйка тайги уделит его следам особое внимание, чтобы потом не ошибиться при новой встрече.

Хозяйка тайги вышла на тропу, обнюхала отпечатки старых, вечерних «железных ног». Серебристая роса покрыла землю хрустальным налетом. Под стеклянной корочкой, замерзли все живорожденные запахи. И все же трепетный нос старой медведицы быстро уловил навет одинокой лошади. Она прошла одна, без человека. Поводов для страха нет.

Каждый шаг мамаши давался легко и свободно. Широкая, набитая тропа давала вольное передвижение. На ходу хозяйка тайги интуитивно втягивала в себя воздух, выискивая новые запахи. Голова зверя держалась на уровне груди. Глаза медведицы замечали любую мелочь перед собой. Медвежата, игриво огрызаясь в движении, семенили сзади. Последние метры до метки на дереве медведица пошла быстрее. Все ее внимание теперь было определено вперед, на рваную пихту. Другие, более мелкие деревья и кустарники в это мгновение казались обычными растениями. А упругая, черемуховая лука, упавшая на шею медведицы, это всего лишь ломкий прутик, рвущийся от легкого напряжения стальных мышц.

Упругая ветка черемухи придавила плечо. Стараясь отбросить пруток в сторону, медведица переступила его правой лапой, сделала очередной шаг, подалась вперед. Так было всегда, когда хозяйка тайги шла по захламленной тропе. Не останавливаясь перед мелкими препятствиями, она рвала, давила телом, плечами, шеей, грудью, массой тела любые растения, которые старались ее остановить. Результат натиска всегда имел должный успех. Кусты лопались. Дерево ломалось или выворачивалось с корнем. Однако сейчас ветка черемухи непонятно опутала шею, плечо, и не сдавала под напором неукротимой силы. Старая медведица сделала еще один шаг. Лука черемухи превратилась в змею, черную гадюку, которая обвилась вокруг ее шеи. Хозяйка тайги усилила натиск могучего тела. Вдруг сбоку, резким сбоем пролился мелодичный ручеек. Этот звук не походил ни на один навет, порожденный в природе. Хозяйка тайги никогда не слышала ничего подобного, испугалась. Собравшись в единый сгусток железных мышц, она молнией прыгнула в сторону. Своими импульсивными, рефлекторными действиями, медведица постаралась освободиться, разорвать змеиное кольцо на своем теле, что еще больше усугубило ее положение. Хитросплетенная удавка мертвым узлом, наискосок, через шею на грудь затянула на медведице прочную петлю.

В тот миг хозяйка тайги еще не понимала, что произошло. Она не знала что охота на нее началась несколько дней назад, тем тихим вечером, когда всадник на лошади нашел ее тропу и пихту с «меткой». Откуда ей было ведать, что за два дня опытный охотник приготовил для нее крепкую ловушку, состоявшую из двух частей: волосяной веревки, сплетенной из конского хвоста, и прочно закрепленной к ней самодельной, кованой цепи. Вчера вечером она не могла объяснить странные звуки на тропе. Она слышала, но не видела, как человек, верхом на лошади, не слезая на землю во избежание пугающего запаха, насторожил у драной пихты петлю-удавку. Пользуясь многолетним опытом охоты на медведей, медвежатник воспользовался всеми правилами старого промысла: тщательно обработал петлю и цепь смолой пихты; при постановке удавки, навесил на сучек цепь таким образом, чтобы последняя упала, и испугала зверя, когда петля будет у него на шее. Охотник знал, что при резком прыжке зверя испытанный узел затянет петлю и не сдаст назад. А толстый, корявый сутунок-потаск, к которому была привязана петля, очень быстро измотает силы зверя, что быстро разрешит исход поединка в пользу человека.

Все так и случилось. В несколько секунд мир старой медведицы разделился на две жизни: до и после. Если в первом воплощении, хозяйка тайги жила скромно, тихо, в заботах о своих детях, теперь, все изменилось. Затянувшаяся на шее петля начала отсчет последних минут ее достойной жизни.

Старая медведица металась по тайге, стараясь освободиться от цепких пут удавки. Она бросалась из стороны в сторону, каталась по земле, что есть силы прыгала вверх, кувыркалась через голову. Грозный рев возмездия невидимому врагу пугал тайгу. Колкое, волнообразное эхо металось по сжавшимся хребтам. С ужасом воспринимая дикий голос, живой мир в панике покидал опасное место. Медвежата, не понимая действий своей матери, в страхе взобрались на близстоящий кедр.

Хозяйка тайги была полна неукротимой силы. Налитые мышцы играли стальными пружинами. Могучие, корявые лапы зверя с корнями вырывали молодые, двадцатилетние пихты и ели. Попадавшиеся на пути камни и кочки разлетались по сторонам мелкой галькой. Мохнатая дернина рвалась в когтях мамаши гнилой тряпкой. Ржавая земля рассыпалась бренной, застоявшейся пылью. В своих действиях, старая медведица постоянно стремилась к одному, решающему прыжку. Хозяйка тайги знала, что вес грузного тела в сочетании с молниеносной силой, способен преодолеть любую преграду. Так было всегда, когда она, собравшись в единое целое, перепрыгивала через ручей, колодину, яму, взбиралась на неприступный уступ скалы, или же одним, пятиметровым рывком, прыгала из засады на спину сохатого. Взрывная реакция приносила должный успех. Старая медведица добивалась своей цели рано или поздно. И пользовалась этим приемом как глотком воздуха.

Однако сегодня все было иначе. Единственному, решающему броску мешала большая, корявая, кедровая чурка, к которой была намертво прикреплена короткая, кованая цепь. Кряжистый сутунок имел форму полуторагодовалого медведя, толстого, сытого и довольного своей беспечной жизнью. Медведица грызла клыками прочный металл, пыталась порвать цепь в прыжке, драла когтями равнодушный сутунок. Было страшно слушать, с каким хрустом крошатся о железо охристые клыки; видеть, с какой силой медведица пыталась избавиться от ненавистного потаска. Прочная, короткая цепь не давала расстояния для решающего рывка. Податливый сутунок гасил прыжок зверя своим обременительным весом.

Место трагедии быстро превратилось в пахоту. Девственная полянка возымела вид побоища, на котором насмерть сражались разъяренные самцы во время брачного сезона. Старая медведица рвала и метала все, что попадалось ей под лапы. Многие деревья были вырваны с корнями. Взбитая земля дышала страхом крушения. Хозяйка тайги превратила зверовую тропу в хаос нагромождения.

Силы быстро покинули хозяйку тайги. На миг остановившись, тяжело дыша, вывалив красный язык, старая медведица присела на землю. Она уже поняла что с ней произошло, знала, кто установил на нее петлю. Неукротимая ярость заполонила хозяйку тайги до предела. Попадись ей человек в ту минуту, не задумываясь она разорвала бы ненавистную плоть на мелкие куски. Но человека рядом не было, а были причины, ограничивавшие ее свободное передвижение: петля на шее, звенящая цепь, и корявый потаск. Сейчас они были виновниками ее уходящей жизни. Медведица предвидела, что удерживая ее на месте, кедровый сутунок приближает скорую встречу с человеком. Очень скоро сюда придет охотник. Он будет здесь не просто так. Иначе, зачем была поставлена петля? В своих ограниченных передвижениях, она станет быстрой, легкой добычей человека.

От подобной мысли хозяйка тайги вновь и вновь бросилась на ненавистный сутунок, пытаясь освободиться как можно быстрее. Она рвала сильными когтями ненавистный кряж, грызла дерево зубами, коротким рывком старалась порвать цепь, опять вытягивала на спине удавку. Но близкая, желанная свобода была где-то в стороне. Безвольный потаск холодно терпел удары и порывы зверя. Звонкая цепь насмехалась над ее клыками. Прочная «гадюка» сдавливала шею и грудь старой медведицы все туже, с каждым рывком ограничивая ее дыхание.

Медведица заметила, что корявый сутунок подается ее силе, передвигается за ней. Это восприятие доставило зверю цель: уйти и увести медвежат от этого места как можно дальше, в глушь, залом, густую чащу. Здесь она находилась на открытом, легкодоступном поражению, месте. Где-то там, спрятавшись, она неожиданно нападет на человека, когда охотник будет идти по ее следам.

Хозяйка тайги глухо рявкнула на медвежат: «Следуйте за мной!» Испуганные дети мешками упали с дерева на землю, подскочили к матери. Медленно преодолевая тяжелые пяди тайги, царская семья пораженно проследовала прочь от страшного места.

Каждый метр передвижения медведице давался с огромным трудом. Корявый сутунок превратился в ненавистную кладезь, от которой невозможно избавиться. Толстый обрубок с каждым метром становился тяжелее, был длинным, всегда за что-то цеплялся, и не давал зверю хода. Обыкновенные кочки, кусты, камни, коряги, кусты, стали врагами. Потаск тормозил злую мамашу. В слепой ярости медведица возвращалась назад, рвала могучими лапами предмет задержки, опять тянула за собой ненавистный чурбан. Было хуже, когда сутунок застревал между деревьев. Хозяйке тайги приходилось поднимать его лапами, вставать на ноги и переносить груз какое-то расстояние на чистое место. На это уходило много времени. Силы быстро покидали зверя.

Медведица часто останавливалась, отдыхала. Тяжелое, рвущееся дыхание рвалось из ее окровавленной пасти. Мутные глаза хозяйки тайги слепо смотрели на предмет ее скованного движения. Крючковатые лапы подрагивали от напряжения. Страшная гадюка-петля сдавливала плечи, шею, грудь. Звонкая цепь живым родником надсмехалась над ее бессилием. Корявый обрубок дерева, довольным поросенком, усмехался над бесполезными действиями зверя.

Перепуганные медвежата находились рядом. Подрагивая от ужаса, они прижимались друг к другу, жалобно просили покровительства обреченной матери. Медвежата не понимали, что происходит. Каждый из них воспринимал безумство родной плоти, как непонятную, дерзкую, смертельную борьбу с неведомым, диким существом, который был сильнее их. Они надеялись, что вот сейчас все кончится. Сильная, могучая мама наконец-то победит в кровавой схватке, и они опять, как это было всегда, пойдут на вольные выпаса в густые кедровники. И все в их семье будет хорошо, спокойно и размеренно, как вчера.

Неукротимая схватка растревожила время. Тихое, морозное утро уступило место праздному дню. Над вершиной одинокого гольца зависло яркое солнце. Чистый воздух наполнился свежим ветром воли. Живой мир тайги праздновал бал торжества жизни. Хмурый лес посвежел, наполнился многочисленным разговором пернатой братии. Где-то далеко, на вершине противоположного хребта опять взвизгнул марал. Все было как всегда. Только старая медведица, бесполезно путаясь в прочной паутине смерти, старалась спасти свое бренное существование.

А между тем, враждебное  существо наступало на пятки. Старая медведица понимала это озлобленным сознанием. Все чаще она вставала на дыбы, с шумом втягивала в себя свежий воздух, крутила головой, напрягала зрение в сторону далекой пади, слушала голос старого ворона. Все чувства восприятия зверя подсказывали о том, что тот, кто устроил для нее ловушку,  уже идет сюда, и очень скоро будет здесь. На то, чтобы спрятаться, у хозяйки тайги оставалось слишком мало времени. Густое нагромождение поваленных деревьев от шквального ветра был слишком далеко. Густая подсада молодого пихтача не спасет ее от взгляда человека. Надежное укрытие для нападения может дать вон тот огромный, поваленный кедр. Чтобы спрятаться за ним не оставляя следов, ей надо идти на задних лапах, перетаскивая потаск в лапах. Пусть охотник видит, что она ушла к вершине колодины. Потом умная медведица обойдет дерево, притаится в переплетениях вывернутых корней. Когда человек будет выискивать в траве отпечатки ее следов, у нее будет время и расстояние для одного верного, решающего прыжка.

 

Глава 2.Пуля для фузеи.

 

Молочное утро разбило серую ночь. Кварцевый туман застил широкую долину непроглядной пылью. Мраморным бархатом остекленели пожухлые травы. Искристый иней сковал теплую землю колким хрусталем. Могучие кедры-великаны, в ожидании предстоящей зимы склонили мохнатые шапки. Говорливый ручей притушил свою звонкую речь густыми водами. Холодный воздух задышал отрицательной температурой. Испуганная тишина нахохлилась на вершине невидимого хребта. Колкое эхо запуталось в сетях ранней осени.

Спит старательский прииск. После тяжелого, трудового дня уставшие люди досматривают последние, тревожные сны. Суровым назиданием неизбежности молчат убогие, ветхие домики. Покатые крыши густо посыпаны соленой изморозью. Толстые стены полуземлянок надежно хранят хрупкое торжество жизни. Рядом, в примитивных, тесовых пристройках, тяжело вздыхают домашние животные. Едва слышно пережевывает жвачку корова. Отгоняя покладистый сон, храпит лошадь.

В стороне от хозяйского двора, на границе тайги, под могучим кедром запоздало курится догорающий костерок. За ним лохматым комом бугрится медвежья шуба. С обеих сторон от дерева свернулись клубками остроухие собаки. Неподалеку, на полянке, приложив голову на согнутые колени, лежит гнедой конь.

Непонятно откуда, из глубины тумана едва слышно заскрипел тягучий, визгливый голос. Чуткие лайки задергали ушами, разом вскинули головы. Каждая из них долго, напряженно втягивала носом воздух, крутила головой, ожидая повторного крика марала. Не дождавшись ответа, собаки успокоились, широко зевнули красными языками, вновь ткнулись носами себе в хвосты.

Гнедой жеребец медленно приподнял голову, встряхнул ушами, вытянул шею. Светлое утро пробудило в сознании таежного иноходца легкий голод. Далекий предок диких гор —  марал —  подсказал собрату по копытам о перемене суток. Наступил час трапезы. Подчинившись природному инстинкту, конь подобрал под себя копыта, напружинился телом, легко подскочил на передних ногах, встал во весь рост, отряхнулся от росы, потянулся губами к траве. Зверовые лайки не придали его движениям должного внимания. Они привыкли к знакомым звукам. Только одна из собак, отдавая дань должного вздрогнула ушами, но тут же успокоилась.

Прошло еще немного времени. Неожиданно для всех послышался глухой стук. Скрипнула дверь. На улицу вышла хозяйка приземистой избы. Немолодая, средних лет женщина остановилась за порогом своего жилища, стала поправлять на голове волосы. Ее светлое, еще сонное лицо, выражало тень предстоящей заботы: хозяйство, работа, дети. Женский день длиннее мужского. Еще минуту поколебавшись, прогоняя сон и дрему, сладко потянувшись, женщина пошла к поленнице с дровами.

Гнедой мерин, приветствуя человека, с шумом всхрапнул бархатными губами, прыгнул вперед стреноженными ногами, вновь опустил к земле голову. Уделяя внимание движению, собаки разом повернули головы в сторону женщины, стали внимательно наблюдать за ее действиями.

За дымящимся костром зашевелилась медвежья шуба. Из глубины спальника, налимом выскользнула сухая, жилистая рука, откинула полог обшлага. Вслед за этим, спонтанно раздирая заспанные веки, на свет выглянуло бородатое, серое, загрубевшее на ветрах и солнце лицо мужчины. Круто приподнявшись на локте, мужик смутно осмотрел окружающий мир, кротко удостоил вниманием собак, кормившегося мерина, женщину разводившую костер,  стал выбираться из теплого места.

— Доброго вам утречка, Анна Семеновна! – поприветствовал он женщину издали. – Что так не спиться на зорьке ранней?

— И вам того же, Михаил Северьянович, — ответила хозяйка зимовья, и опять горько вздохнула. – Так вот же, все привычка: коровушку доить, — и вдруг прислонила края платка к глазам. – А где же она, милая кормилица? Попала на когти зверю лютому! Нет моей Зореньки, задавил медведь окаянный… такая уж кормилица была, ведерница! Как теперь жить, скажи пожалуйста?!

— Это так, — поддерживая женщину, с горечью в голосе ответил Михаил. – Корову не вернешь. Все одно, как-то надо, на золотишко, другую покупать. А зверя, хозяюшка, мы накажем! Не переживай, Анна: теперь знаю, где он проживает! Спроворил я на него удавку. Ладно будет — день-два, и попадется. По одной тропе зверь ходит кажон день. Только вот…

— Что ж такое? – насторожилась Анна.

— Так, не один он: матка с ребятишками. Придется, грех на душу брать, иного выбора нет.

— Ты уж, Михаил, помоги горю нашему! А мы грех тот, всем миром за тебя отмолим! Нет сил терпеть боле! Третью корову на прииске за лето задавил: как жить?… а коров-то, всего пять было…

Михаил Северьянович удовлетворенно потянулся: сегодня будет хороший день — «последние вздохи бабьего лета!» Через несколько дней, все изменится. На отрогах Таежного Сисима постоянный снег ложится в конце сентября. Надо торопиться. Как бы скорая зима не испортила карты.

Медвежатник кротко глянул на собак. Те приподняли головы, приветствуют хозяина. Их поведение спокойно. Значит там, на хребте, пока все нормально. Или восточный ветер уносит запахи в обратном направлении.

Хозяйка дома внимательно посмотрела в его сторону, недоуменно пожала плечами: зачем жечь два огня рядом? Впрочем, кто поймет Самойловых? Никто из их рода никогда ничего не попросит у других. Однако всегда выручат просящего. Три дня прошло, как Михаил приехал на лошади из Кузьмовки. Его приглашали жить в доме, он отказался: живет и спит под кедром. Звали обедать, у него свои продукты. Предлагали какую-то помощь, а он противится: «Что будет надо, сам спрошу». Вроде бы Михаил не старовер, обыкновенный промышленник, знаменитый на всю округу медвежатник. А в семье ведет свои законы, известные только тем, кто носит уважаемую фамилию Самойловых.

Михаил схватил котелок, босиком побежал по стеклянной от инея тропинке к речке, отбил забереги, набрал воды. Возвращаясь назад, медвежатник приостановил шаг, косо посмотрел на прогалызину в тумане. Где-то там, над мутной вершиной кедрового хребта, одиноко завис черный ворон. Охотник удовлетворенно качнул головой: дело сделано!

Таежный прииск просыпался. В недалеких избах хлопали двери, стучали топоры, гремели котелки и ведра. Призывая хозяек к дойке, мычали оставшиеся в живых две коровы.

Из дома Шафрановых, что дальше к речке, вышла Наташа. На ходу заправляя под платок толстую, с девичью руку, косу, схватила ведро, побежала за водой. Из-под длинной, ниже колен юбки засверкали пятки босых ног. Со стороны казалось, что Наташа не идет, а плывет над землей. Это восприятие было настолько необычным и впечатлительным, что Михаил под своим кедром, от красоты девушки, отставил в сторону кружку с чаем, вытянул шею гусем. Наталья, не замечая на себе пристального взгляда мужчины, быстро присела у воды, набрызгала на лицо и шею воды, умылась, вытерлась уголком платка. Было видно, как несколько струй холодной воды, просочились на грудь девушке. Вздыхая от резких ощущений, Наташа скрестила на упругой кофточке руки, присела на корточки, посмотрела себе под одежду, чему-то улыбнулась. В костре Михаила выстрелила головешка. Наташа повернулась, увидела прямой взгляд мужчины. Испуганные глаза девушки стыдливо метнулись на землю. Лицо напиталось вечерним закатом. Наташа схватила ведро, быстро зачерпнула воды и, на ходу, издали, поприветствовав охотника, поспешила за угол дома.

Медвежатник довольно распушил бороду пятерней: хороша девка! Сок ягоды-малины! Как талина у воды, как береза на пригорке – красивая, гибкая, стройная! Больше шестидесяти лет прожил на свете Михаил Северьянович, многих женщин видел, но хозяйская Наташка удостоила его внимание. Эх, кабы сыны не были женаты, можно и породниться с Пановыми. А младший, сорванец, еще не дорос: ныне тринадцать лет только стукнуло. Считай, на три года Натальи младше. Пока вырастет, да дозреет, девка уже троих детей родить успеет. Что пусто говорить да думать? Наталья, девка на выданье, гляди, не сегодня-завтра кто-то сватов зашлет. И на это у охотника есть свои доказательства.

Три ночи прожил Михаил Северьянович на Ивановском прииске. Не мог охотник отказать людскому горю, приехал по просьбе старательской выручить от зверя. Одолел медведь пакостный жителей Таежного Сисима. Три коровы задавил. По ночам, оперечь отвалов ходит. Собаки в тайгу боятся выйти, того и гляди, на людей начнет кидаться.

Для Михаила Самойлова медвежий промысел дело всей жизни. С малых лет на берлоге да на падали с отцом зверя промышлял. К настоящему времени свой счет добытых медведей перевалил за седьмой десяток. Из них — три шатуна. Охота на хозяина тайги всегда имела хороший доход: тут тебе и мясо-жир, желчь, да шкура, за которую минусинские купцы дают неплохие деньги. В добавление к старательскому промыслу, золоту, соболям, да кедровому ореху, все выглядит более чем пристойно. Кедровый дом Самойловых на Кузьмовке люди знают далеко за границами уезда.

Много медведей перевидал Михаил на своем веку, хорошо знает повадки, привычки, характер хозяина тайги. Больше половины всех зверей медвежатник добыл один. Однако он твердо уверен, что ходить на зверя всегда надо вдвоем. Нет, не имеет страха перед зверем опытный таежник: он остался где-то далеко позади, на втором десятке лет. Михаил Северьянович убежден в другом: как трудно ему придется в смертельном поединке, если в критическую минуту, рядом не будет надежного, смелого, отважного товарища. А это мгновение, как упавшая кухта, может случиться в любой момент. И тогда, когда ты его ждешь меньше всего.

В этот раз у Михаила нет надежного товарища. Так уж случилось что в тот день, когда к нему с дурной вестью приехал нарочный из Сисима, сыны уехали в город с обозом. Кузьмовские мужики заняты на своих работах. У людей тайги сентябрь занят до последнего дня. Никто из надежных промысловиков не решился ехать за пятьдесят верст в тайгу, неизвестно на сколько дней. Ныне любой час на учете. Пришлось Михаилу седлать коня в одно лицо. Не мог медвежатник отказать людям в лихой беде. Он надеялся найти помощника в опасном деле на прииске. В худшем случае, бить зверя придется одному.

Михаил быстро нашел место где живет медведица с медвежатами, постоянно ходит по одной тропе и ставит когтями метки на старой пихте.

Пока готовил петлю на медведицу, внимательно изучал людей небольшого старательского прииска. В старательской артели пятнадцать домов, чуть больше сорока человек жителей. Из них семнадцать —  рабочих-старателей. Остальные — женщины и дети. Половина из всех мужиков — молодежь. Четверо не женатые. И все они ухлестывают за Шафрановой Наташкой. Да это и понятно. Наталья — девка видная, проворная, работящая, застенчивая. В старательских семьях есть еще четыре молодки, но на них никто из парней не смотрит. Идет борьба за совершенство. С мордобоем. Не далее как позавчера Михаил Северьянович наблюдал как Ванька Панов с Лешкой Воеводиным кулаки друг о друга чесали.

Ивану Панову двадцать пять лет: кряжист, высок, вынослив, правдолюб. Всегда постоит за себя и за дело. В своем кругу Иван достаточно смел. Только вот настолько ли, чтобы можно было взять его с собой в товарищи, бить зверя и не обмануться? Михаил повидал на своем веку достаточно людей, кто на словах «пускал пыль», хорохорился, бил себя в грудь. А потом, как медведь первый раз рыкнет, от страха не мог ноги передвинуть. Всякое бывает. У каждого человека свой характер. Выбрать хорошего напарника на охоту дело сложное. Ошибиться в таком деле — равносильно смерти.

Лешка Воеводин — конь-голова, считай, на четверть Ваньки выше, кулаком оглоблю перешибает. А вот посмотри, не испугался Ванька своего соперника, выстоял кулачный бой за Наташку, хотя и получил неплохо. Носит незрелую шишку под глазом от кулака Лешки. Но все едино, не отступается от девки. Здесь можно и поверить парню, взять его с собой зверя промышлять. И все же неплохо бы сделать еще одну проверку: спросить у Наташки, верит ли она Ваньке?!

Михаил Северьянович допил чай, проглотил последний кусок вяленой медвежатины, довольный, потянулся за трубочкой. Хорошо добрым утром, после вкусного завтрака выкурить три понюшки табака! Язык вяжется, поговорить охота. Затянулся медвежатник крепким самосадом до слез в глазах, растянул на губах блаженную улыбку: самое время пришло! Улучил промышленник, когда рядом не осталось лишних ушей, негромко позвал:

— Слухай, Наташка! Подойди, дочка, на минутку!

У девушки от неожиданности из рук выпала чашка:

— Что такое, дядя Михаил? Может, кружку молока парного налить?

А у самой — сердечко в груди синичкой бьется. Покраснела перезревшей кислицей. Поняла, что Михаил про Ивана спрашивать будет. Да и вообще, Самойловы люди тихие, неразговорчивые, знаменитые, уважаемые. Один лишь прямой, строгий взгляд медвежатника приводит любую женщину в робость. А что говорить про девушку?

Налила Наташа из крынки в берестяную кружку молока, запахнула плотнее на груди телогрейку, осторожно пошла к медвежатнику под кедр. Михаил встретил ее с довольной улыбкой. Однако, в глазах охотника, видимое напряжение. Понятно, что хочет спросить о чем-то серьезном.

Подошла Наташа рядом, протянула кружку, хотела убежать назад. Чувствует девушка, что боится Михаила. В груди воздуха не хватает, руки подрагивают мелкой дрожью. Однако медвежатник невозмутимо остановил ее, пыхнул дымом в костер, указал глазами:

— Сядь подле, спросить что хочу.

Наташа робко присела на край медвежьего спальника, опустила глаза на кедровый корень, от волнения закрутила в руках косу.

— Что, душегрейка-то не с твоего плеча? – продолжил Михаил.

— Моя… — не понимая, к чему он клонит, — удивилась Наташа. – Сама шила. Специально для зимы. Больше — всегда теплее. В морозы, можно еще одну кофточку надеть.

— Это правильно, — довольно подтвердил медвежатник, и тут же, неожиданно, как будто одним взмахом топора срубил застоявшуюся сушину, спросил. – А что, Ваньку-то, крепко любишь?!

— Что это вы, дядя Миша? – вздрогнула Наташа, и еще больше покраснела. – Какого такого Ваньку? Не люблю я его вовсе… так… просто…

— Ладно, успокойся, — довольно улыбнулся Михаил. – Мне, дыть, до вашей любви, дела нет. Любовь, это дело хорошее, когда по сердцу: любитесь себе на здоровье! Ты мне вот про что скажи, другое интересно, — здесь медвежатник сделал многозначительную паузу, выдержал момент, а когда понял, что Наташа готова высказать самое сокровенное, негромко продолжил. – Веришь ли ты Ваньке, как самому себе?!

Наташа – ни жива, ни мертва! Затаила дыхание, сердечко приостановилось. Девушка еще ниже опустила голову, потом вдруг выпрямилась:

— Верю!

— Думаешь, что не бросит, когда плохо будет?!

— Не бросит…

— Вот и ладно, — довольно затягиваясь дымом, отклонился охотник. – Теперича, можешь идти. Только нет, постой, — повелительным тоном, от которого Наташа никак не могла отказаться, приказал Михаил. – Сымай душегрейку. Она мне на день сгодится. А ты до вечера, у костра не замерзнешь. Вон, солнышко опростоволосилось. Тепло будет.

Наташа послушно сняла с плеч одежку, протянула Михаилу. Тот бережно принял телогрейку, положил себе за спину, равнодушно махнул рукой:

— Шагай!

Прежде чем уйти, Наташа какое-то время колебалась, потом спросила:

— Зачем все это, дядя Михаил?

— Нудыть твою…! Не женское это дело, все знать. Потом увидишь, — понизил голос медвежатник, и отвернулся в сторону.

Анна Семеновна разбудила мужиков на завтрак. Первым из дома выскочил Иван. Припрыгивая по холодной росе босыми ногами, парень закрутил головой, увидел Наташу, сделал едва заметный знак приветствия. Затем, изображая ретивого иноходца, высоко поднимая ноги, убежал в тайгу, на речку. Назад он вернулся через несколько минут, бодрый, здоровый, умытый. Ожидая, пока глава семейства Пановых, Григорий Феоктистович, первым сядет за летний стол, Иван присел на чурку около костра с вытянутыми пятками.

После завтрака, все мужики собрались под кедром Михаила, на пятиминутную планерку. Кто-то собирался выкурить понюшку табака. Другие с интересом ждали, что сегодня будет делать медвежатник. От соседних домов пришли соседи-старатели (женщинам присутствовать в мужских разговорах возбранялось). Когда все расселись по кругу, Михаил не полез в карман за словом. Хитро прищурив глаза, медвежатник пошел в открытую:

— Григорий! Мне сегодня на день твой Ванька нужен. С конем.

— Что, думаешь медведя бить?!

— Думаю.

— А попался ли? А как зря парня в хребет сгоняешь? Ныне каждый час на учете. В Сдвиженье постоянный снег падет, не растает. А мы только что на жилку наткнулись.

— Это не беда. Отработает Ванька завтра за двоих.

— Может, кого другого, кто норовистее? Мой Иван всего двух медведев убил. И то, случайно, да маленьких. А тут — дело такое…. Вон, Микишка Лавренов пять штук в петельку спроворил. Ныне за лето двух зверей поймал, весь прииск кормил. Его возьми! А мой сынка не способен на это дело.

— Способен! Еще как способен! — Не отступал от своего Михаил. – А что Микишка? Он специально таких медведев ловит: на шкуру ляжешь, ноги, и голова не укладываются. Не медведи, а собаки. Он ить, специально, муравъятников по следам ищет, которые за пряслами по помойкам шастают. А тут, друг ты мой, у медведицы след — как сковородка. Может так расчесать —  голова отлетит. Ну, так что? Каков твой ответ?

— Что спрашиваешь? Знаешь, что не откажу: что попросишь, все будет! Пусть идет, и коня берет, — сурово заверил Григорий Феоктистович, и почесал пушистую бороду. – Может, еще что надо? Говори, пока мы все здесь.

— Ружье надо. Так, на всякий случай, — наморщил лоб Михаил.

— А вот с ружьем-то накладка будет.

— Что так?

— Ружье -то есть! Не такое, как у тебя, — Григорий Феоктистович с уважением посмотрел на двухствольный штуцер медвежатника. – Но все же… одноствольное, шомпольное…старое. На весь прииск — одна фузея. Да вот беда, порох есть, свинчатки нет. Две недели назад Ванька последнего глухаря из-под собаки снял. Пустое ружье-то. Ни дроби, ни пуль.

— Эх, тоже мне, проблему нашел! – усмехнулся Михаил. – Что, не знаешь, как пулю сотворить?!

— Как сотворить?! – не понял Григорий. — Только что, из твоих пуль, новые налить? У тебя, однако, шестнадцатый калибр будет. А наша-то фузея, восьмого! В нашу одну, как раз две твоих войдут.

— Зачем переливать? – загадочно смеется Михаил. – Вы-то, здесь, в Сисиме, чем занимаетесь?!

— Так, золотишко моем, — не понимая, к чему клонит медвежатник, за всех ответил дед Павел Казанцев.

— Во! – Михаил торжественно поднял палец вверх. – Золото моете! Небось, самородки попадаются?!

Среди старателей воцарилась тишина. Мужики еще не поняли, к чему клонит медвежатник, переглянулись.

— Дык, как без них-то? – Смущаясь, за всех ответил отец Натальи, Шафранов Павел. – Попадаются иногда.

— Нежли, под пулю подходящего самородка не будет? – Прищурив глаза, засмеялся Михаил. 

— Это же какой самородок на одну пулю надо? – Наморщил лоб Мамаев Иван.

— Ни много  ни мало — десять золотников. В самый раз будет! – Тут же ответил Михаил. – Или, чуток меньше.. 

Мужики опять переглянулись: ну и дела! Это же сорок граммов с лишним! (1 золотник – 4,12 грамма). Найти подходящий самородок можно, в общей суме что-то есть, за лето много земли перемыто. Для общего дела ничего не жалко, лишь бы медведя убить. А зверя убить обязательно надо. Иначе, скоро в тайгу не выйдешь, людей жрать будет, бабы за дровами ходить боятся. Шафранов Павел задвинул шапку на затылок:

— А что если несколько малых кусков в ствол забить, как картечь? Ладно ли будет…?!

— Может и ладно, — приглаживая бороду, ответил Михаил. – Да только, общим куском, одной пулькой останавливающий эффект сильнее. Здесь еще, надо прикинуть, болевой шок от удара надежнее. Да и кости ломать надо. Пуля-то, она любую кость разломает. А картечь — не всякую!

— Что, мужики? — Переглядываясь между собой, наперебой заговорили старатели. – Однако надо посмотреть в общем котле подходящий самородок, — и к Григорию Феоктистовичу, — что, старшина, есть у нас такой кусок? 

— Смотреть надо! – На правах старшего прииском, степенно ответил Григорий Панов, и закрутил головой по сторонам. – Ванька! Ходи сюда, дело есть!

Иван в это время запрягал коня: не в его правах участвовать в разговорах старших. Однако на зов отца отреагировал быстро, привязал Гнедка к пряслам, поспешил под кедр. 

— Пойдешь сегодня, с Михаилом Северьяновичем, медмедя бить, — сказал, как отрезал отец.

— А кто на бутаре будет? – Удивленно развел руками сын.

— Не твое дело, — в приказном порядке загремел властный старшина артели. – Собирайся! Гнедка, под седло! Да сначала, принеси из колбы тот самородок. Ну, что на той неделе отмыли.

Иван ушел, но вернулся очень быстро. Он принес в своей ладони продолговатый, неправильной, корявой формы камень тусклого, цвета поздних жарков, золотой самородок, передал его отцу. Тот в свою очередь, приподняв его на всеобщее обозрение, подержал на открытой руке, передал Михаилу:

— Хватит ли?

— Не знаю, — осматривая самородок со всех сторон, ответил медвежатник. – Надыть, сначала на обушке обстучать… подправить.

Кто-то из мужиков принес топор, горный молоток. Михаил воткнул жало в чурку, положил золото на железный затылок, стал стучать по самородку молоточком, придавая округлую форму. С каким спокойствием на лице, равнодушием, уверенностью он выкатывает золотую пулю, можно было догадаться, что подобное изделие Михаилу уже приходилось делать не единожды.

Очень скоро, под ударами молотка, непонятного, отталкивающего вида камень принял правильную, круглую форму увесистого шарика желтого цвета. Медвежатник сделал еще несколько осторожных, правильных ударов, взял золотую пулю пальцами, показал всем и, передавая Григорию, удовлетворенно заключил:

— Готово! Может, немного больше чем надо, но это даже лучше: с натягом по стволу пойдет!

Тут же принесли фузею: старое, длинное, курковое, с граненым стволом ружье. Возможно, с ним сам Кутузов гонял французов в 1812 году под Москвой. Однако для своего ветхого, преклонно-досточтимого возраста, фузея выглядела очень даже хорошо. Потому, что находилось в хороших руках. Григорий высыпал из мешочка на ладонь горсть черного пороха, прикинул взглядом, посмотрел на мужиков:

— Хватит-ли?!

— Зело борзо! – Подхватил Тишка Косолапов. – Добавь еще жменьку, чтоб с пулей зараз душа вылетела!

— У тебя, все так. Сам мал как заяц, а баба, Лушка — конь на телеге не увезет! – Урезонил его Григорий.

Старатели засмеялись. Тишка вспыхнул:

— Завидуешь?! Зато все моё…!

Засыпали в ствол порох. Сверху шомполом затрамбовали пучок еловой бороды. На нее забили пулю. На пенек шептала намазали липкой, пихтовой смолы, налепили капсюль. Григорий потянул ремень ружья, — крепкий, не порвется, — передал фузею сыну:

— Смотри у меня… не подведи!

Анна Семеновна, узнав, что сына собирают на медвежью охоту, побелела лицом:

— Как так? Да он только два раза медмедя видел…!

— Но! Ты мне еще! – Загремел грозным голосом Григорий. – Мужику двадцать пять годов, картошка в штанах переросла! А ты ему — указ! Соску в дорогу дай!

Матушка замолчала, уткнулась глазами в платок, негромко зашептала сыну на ухо:

— Ты уж, Ваня, за кедрами хоронись!

— Маманя! Что вы? Люди смотрят! — Сконфуженно ответил Иван.

— Собак своих закройте, чтобы под ногами не путались, — нервно попросил Михаил, седлая своего Карьку.

Когда все было готово к дороге, медвежатник отозвал Ивана в сторону, протянул телогрейку Натальи:

— Надень!

— Зачем это? – Удивился парень.

— А когда вдруг бежать надумаешь, посмотри, во что одет: как на тебя потом твоя девка смотреть будет.

Михаил отпустил собак. Зверовые кобели, — отец и сын, — метнулись по поляне, одним махом перепрыгнув речку, растворились в тайге. Охотники сели на коней, закинули за спины ружья, тронули уздечки:

— С Богом!

Где-то в сторонке, в окружении подруг, будто поправляя на голове платок, махала рукой встревоженная Наташа.

Михаил косо посмотрел за спину, сурово сплюнул через левое плечо: «Однако не к добру выстроились. Провожают — как на смерть… как бы, чего не случилось».

 

Глава 3. Душегрейка.

 

На первом прилавке, перед крутым взломом Михаил приостановил Карьку, поджидая Ивана. Когда тот поравнялся лошадьми, медвежатник негромко проговорил:

— Отсюда тише поедем, чтобы кони не запарились. В нашем деле надо дышать спокойно, чтобы меньше шуметь. Зверь-то запалившегося человека за две версты чует, — и уже с улыбкой, стараясь успокоить напарника другими мыслями, напомнил о синяке. – Что, Ваньша, пострадал за любовь свою?

Иван хмуро отвернул голову, сурово ответил:

— В следующий раз я ему винта накручу. Пусть спасибо скажет, что сучек под пятку попал… споткнулся я, а он, вороном налетел.

— Ну, ладно уж. Чего там? Дело молодое! Еще на свадьбу своего соперника позовешь. Без этого не бывает. А что, Ваньша, как медмедя приходилось бить?

— Так, по случаю. Один раз с коня, далеко пулял: через поляну из этой фузеи. Ехал по логу, а на другой стороне — зверь пасется. Показалось мне, что это сохатый. Большое расстояние, а все одно, дай, думаю, попробую, попаду или нет? Ну и прицелился ладом, жахнул! Дым рассеялся – нет никого. Поехал посмотреть, а Карька храпит, не идет. Привязал коня, да кустами. Подошел, а там, медведь доходит… удачно получилось. А второй-то раз смешно вышло. В прошлом году за рябчиками пошел. Иду себе, в пикульку насвистываю. В стволе — дробь мелкая. Слышу, в березняке рябчик откликается. Я крадусь к нему потихоньку. Иду, самому шагов не слышно. Стал через полянку проходить, все внимание вперед. Вдруг, слышу, рядом кто-то сопит. Голову поворотил, а в трех шагах, слева, медведь спит. Морду вытянул, глаза закрыл, на солнышке греется. От удовольствия только норки свистят. Тут уж мне делать нечего: струхнул я маленько. Как есть, стволом повел, да и выстрелил между ушей.

— Ну и?

— Что и? Тот, даже не вздрогнул, сразу помер.

Михаил захохотал, качаясь в седле:

— Вот те! Проспал медмедь свою шкуру! Представляю, как все было…!

Когда пыл веселья медвежатника немного остыл, охотник прищурил глаза, посмотрел Ивану прямо в лицо:

— А вот так, на сход, когда зверь неподалеку будет, куда целить будешь?

— В бок, куда же еще? – Уверенно ответил Иван.

— В бок — понятие растяжимое. Можно и по требухе врезать! — И, уже поучая. — Как зверь к тебе стороной стоит, в плечо целься, в самую лопатку, что из-под шкуры выпирает: самое убойное место! Если прямо стоит, на четырех костях, в лоб никогда не бей, пуля всегда рикошет даст.

— А куда же тогда бить? – Растерялся Иван.

— В грудь бери, старайся медведя в дыбки поставить. Брось ему, что навстречу: рукавицу, или предмет какой. Пока он будет предмет рвать, у тебя время не только хорошо выцелить, но и отскочить в сторону, чтобы грудь увидеть.

— А как делать, если он на тебя в прыжке идет?

— Здесь вопрос! Увидишь, как медведь приосанился, на передние лапы приземлился в беге, тут же, сразу, поверх головы бей. Тут всегда давно рассчитано: пока ты пальцем на курок надавишь, да курок на пистон упадет, будет выстрел, и пуля из ствола вылетит, пройдет ровно столько времени, что на месте головы грудь представится. Знать, как раз и угадаешь в убойное место.

— Ну, а как задом стоять будет?

— Задом? Так, старайся, чтобы зверь к тебе задом не стоял, поворотился: крикни, или еще что, обрати на себя внимание. В крайнем случае, когда побежит от тебя медмедь, также, в угон, бей в хвостик в то время, когда он на передние лапы приземлится. Опять же, пока пулька долетит, зверь в прыжке будет, заряд в хребет угадает. А в общем-то Ванюшка, не пыжься. Думаю, все ладно будет. Собаки хорошие, удержат зверя. Может, тебе и стрелять не придется, — подбодрил медвежатник молодого напарника, и прищурил глаза. – Что, поджилки-то, трясутся?

Едет Иван за медвежатником, а сам все думает. «Эко  у него все ловко  получается: взял, прицелился, выстрелил. Будто, по пеньку учит стрелять. А ну как медведь в мах пойдет, как выбрать, где у него голова, а где лапы? Когда конь в рысь бежит, непонятно где и что. А здесь — зверь! Вон, в прошлом году, случай на Чибижеке был: медведь мужика лапой зашиб. Один раз ударил, а у того дух вон! Остается только надеяться, что Михаил убьет медведя с первого раза, да и собаки вовремя остановят, задержат разъяренного хозяина тайги. Тогда и я пулю сохраню…»

А собаки у Самойлова Михаила действительно хороши! С местными, приисковыми дворнягами никакого сравнения нет. Оба кобеля крепкие, сбитые, поджарые. На ногах высокие. Телом короткие. Шерсть густая, трехцветная: черный, серый, рыжий. Что удивительно, волос прямой, как у волка. Хвосты калачом в полтора оборота завернуты. Уши, как пламя свечи, всегда вверх смотрят.

Одного из кобелей зовут Туман. Ему шесть лет. За свою жизнь, он повидал много зверя. Знает, как держать медведя за штаны, может крутить сохатого, легко распутывает соболиные стежки. Характер Тумана спокойный, сдержанный. В каждом его движении чувствуется воля, свободолюбие, упорство, настойчивость. Он знает себе цену!

Тихон — зеркальная копия отца. Унаследовав все гены зверовой крови, кобель трепетно копирует наследие предка. Не было случая чтобы Тихон, хоть намеком, взглядом, попытался возразить отцу, или, перечить человеку-хозяину. Суровые уроки таежной жизни Тихон схватил на лету. Он был яркой, невосполнимой половиной добытчика на промысле. Небольшая черта в поведении, — излишняя меланхолия, — унаследованная  от матери, доставляла ему некоторые неудобства. Тихон был тяжел на подъем, ленился перейти от дождя под дерево, любил крепко и долго поспать, но беззаветно, преданно любил детей. Когда последние вдруг начинали его таскать за лапы по земле, Тихон лишь томно стонал от кочек, но так и не мог поднять головы, чтобы убежать от своих мучителей. За что и получил свое спокойное имя в честь одноименного гольца в вершине Сисима.

Туман и Тихон, отец и сын, всегда работали в паре. Интенсивно обследуя тайгу на поиск, каждый из них передвигался своим путем. Если Туман уходил влево, Тихон бежал вправо. Через определенное расстояние, собаки сходились, пересекались следами, уходили на сопредельные стороны. Но через какое-то расстояние, вновь пересекались направлением. Если один из них находил зверя, сразу давал знать голосом второму, который тут же, прибегал на помощь. Если это был старый след медведя или сохатого, собаки объединялись, тропили зверя вместе, находили, и держали до тех пор, пока не придет хозяин. Обоюдная охота давала собакам значительное преимущество. Держать на месте медведя или сохатого одной собаке тяжело. Вдвоем, легче и безопасней.

Сегодня Тихон и Туман бежали вместе, рядом. Они понимали куда и зачем их ведет хозяин. Зверовые лайки ждали встречи с медведем, могли держать его. Только пока еще не знали, где вчера хозяин поставил петлю (выставляя вечером петлю, Михаил оставил собак привязанными на прииске, чтобы не наследили, и не испугали медведя раньше времени). Хозяин не стал испытывать терпение своих питомцев. Прежде чем тронуть с места своего коня, Михаил указал рукой в перевал, властно приказал:

— Вон туда! Вперед…!

Михаил гордо приподнял голову, кротко пояснил Ивану:

— Ушли. Теперь жди, когда заговорят…!

От первого прилавка длинный, водораздельный хребет преломился. Перед путниками предстал крутой подъем. Лобная, ветреная сторона горы разрядила тайгу. В перипетии с редкими кедрами загустел черноствольный пихтач, колкий ельник. Частые поляны заполонили шероховатые языки каменных курумов. С правой стороны, в недалеком ложке, выстроились гордые монументы невысоких скал. Вон там, внизу, на стрелке двух ручейков медведь задавил корову Пановых. Потом перетянул ее в стланик, под нишу скалы, жировал две недели. Вороны не могли сразу обнаружить падаль из-за нагромождений базальтовых глыб. Люди, не наблюдая падальщиков, обходили это место стороной. Нашли задавленную корову случайно. Тишка Косолапов с женой  Лукерьей брали на ручье пробы на золото, и встретились со зверем нос к носу, когда последний, пришел на водопой. Несложно представить реакцию Косолаповых, когда муж и жена, под шум ручья наслаждаясь послеобеденным покоем, вдруг увидели медвежью морду в нескольких метрах от себя. Несмотря на родство фамилий со зверем, на прииск Тишка и Луша прибежали быстро. Муж без штанов, сверкая ягодицами. Жена без кофты, поддерживая руками разметавшиеся перси. По впечатляющему поведению супругов старатели догадались, что очередное зачатие ребенка вновь окончилось неудачей. И хотя молодожены упорно доказывали, что виновником  обнажения их человеческих достоинств был хозяин тайги, мужики долго не могли поверить в произошедшее: «Он вас что, на ручье раздел?».

Лошади в гору заметно сбавили ход. Крутой подъем заставил четвероногих животных идти под некоторым углом. Михаил, чувствуя напряжение Карьки, спешился, повел коня в поводу. Иван последовал его примеру.

Охотники шли долго, медленно, иногда останавливаясь для короткого отдыха. Медвежатник направленно гладил рукой бока своего коня, не давая ему запариться. Для скорого дела был необходим свежий, сильный мерин, который мог быстро перевезти своего хозяина  на определенное расстояние. Силы животных понадобятся потом, когда все начнется. И этот момент наступил очень скоро.

На изломе хребта, перед выходом на обширные альпийские луга, Михаил остановился, прислушался. Над плоским перевалом, за могучими, невысокими кедровниками гуляло рваное эхо. Ивану показалось, что это могучий ветер треплет резкими порывами мясистые ветви хвойных деревьев. Так бывает всегда, когда при перемене погоды злой сивер неожиданно налетает от холодных гольцов на притихшую тайгу. А грязное, свинцовое небо полощет густые тучи. Сейчас мраморные просторы небосвода простирали в себе глубокую чистоту девственных границ горизонта. Последние дни раннего бабьего лета дарили горному краю незыблемую прелесть торжества жизни. А между тем, непонятные, угрожающие звуки, с завидным постоянством ломали прозрачный воздух далеко вокруг.

— Началось… держат! – Строгим лицом выдохнул Михаил, легко запрыгивая на спину коня.

Иван понял, что «началось», кто кого «держит». Но все же еще какие-то мгновения ловил ухом неясные перипетии взорванной тишины. И очень скоро различил яростный, злой, напористый лай собак, сопровождаемый резким, грозным рыком медведя.

— Не торопи мерина. Поедем спокойно, — не поворачивая головы, приказал медвежатник напарнику, и указал пальцем вперед. – Вон до той колки. Там лошадей оставим.

Иван азартно тронул повод непослушного Гнедко, не понимая, почему он заупрямился. Было странно видеть, как послушный мерин вдруг закрутил ушами, захрапел носом, стал танцевать. Однако все же подчинился настойчивому велению Ивана, пошел вслед за первыми. Привычный к медвежьей охоте, Карька, казалось, был невозмутимо спокоен. Как это было всегда, он, мерно выставляя короткие ноги вперед. С отвисшей губой, прикрытыми глазами, обходил кочки и коряги, желая одного: как можно скорее остановиться где-то у сочной осоки.

Добравшись до указанного места, охотники спешились. Сборы были недолгими. Михаил и Иван привязали лошадей накоротке, чтобы они могли дотянуться до пожухлой, высохшей травы, но не гуляли на воле и не могли оторваться от деревьев. С собой мужики взяли только топоры, ножи, ружья, которые держали в руках. Первым, определяя направление и скорость передвижения, шел Михаил. За ним, высматривая что происходит впереди, продвигался Иван.

До зверовой тропы следопыты дошли быстро. Ступив на нее, они пошли осторожно, сбавив шаг. Перед выбитым местом, где медведица попалась в петлю, Михаил остановился, негромко, знаками, показал Ивану, где стояла петля, как в нее залез зверь, и, каковы были его действия. На перепаханной земле медвежатник увидел следки медвежат, с грустью выдохнул:

— И эти тоже здесь….

Иван, впервые в жизни видевший выбитое место где попалась медведица, побелел лицом. Слишком велика сила зверя, вырывавшая с корнями тридцатилетние пихты! Однако Михаил оставался все таким же невозмутимым и хладнокровным. Не обращая внимания на поведение Ивана, он испытанно посмотрел по сторонам, приказал:

— Пойдем в паре, рядом друг с другом. Я справа, ты, слева. Как только подниму правую руку – стой! Махну в сторону, хоронись за деревом. Укажу вперед, снова идем. А как хлопну по ружью, стреляй. При этом никаких разговоров и лишнего шума. Все понял?

Иван согласно кивнул головой, встал на указанное место. Михаил махнул рукой вперед: пошли!

Скрываясь за естественными укрытиями, охотники прошли еще около полусотни шагов. Михаил показал Ивану рукой на прогонистую, без сучков, ель: встань за ней, будешь стрелять оттуда. Сам медвежатник отошел направо, к гладкому кедру. До колодины не больше пятидесяти шагов. Что за ней происходит, не видно. Как, когда и куда стрелять зверя, остается только догадываться.

Две минуты напряжения. Иван чувствует, как в ладонях натянулись сухожилия. Ружье наготове. Курок взведен. Стоит только увидеть зверя, и можно нажимать на спуск.

Медведица не показывается, спряталась. Она знает, что скоро придет охотник. Собаки умерили свой пыл, притихли. Они ждут хозяина, но не знают, не слышали, не видели, как пришел Михаил и притаился рядом. Встречный поток воздуха относит запахи человека в сторону.

Вдруг, как из ниоткуда, на колодину выскочил Тихон. Напружинившись телом, зверовой кобель вскинул проницательный взгляд назад, увидел хозяина. Молниеносное перевоплощение собаки перевело схватку со зверем в решающую позицию. До этого призывный голос Тихона, теперь возымел должное направление. Ярость, месть к своему врагу, выразилась триумфальным голосом: «Ах! Ах! Туман! Хозяин здесь!» В то же мгновение, не задумываясь над последствиями, кобель бросился вниз на спину затаившейся медведицы.

Дальнейшее произошло так непредсказуемо и быстро, что за долю секунды Михаил и Иван не могли, или не успели, сделать решающий выстрел. Из-за поваленного кедра вылетела серая попона. За ней — монолитная глыба. Только потом, переосмысливая произошедшее Иван вспомнил, на что была похожа попона и разлохмаченный валун. Это Тихон, атаковавший спину зверя, был отброшен резким движением тела в сторону. А огромный камень представлял собой оскаленную голову медведицы.

На миг показавшись из-за колодины, медведица бросилась на упавшего кобеля. Все произошло очень быстро. Михаил не успел выстрелить. Несколько метров хозяйка тайги преодолела в два прыжка (мешал потаск). Это спасло жизнь собаке. Пружиной сработавшего капкана Тихон вскочил на лапы, едва увернулся от оскаленной пасти зверя. Бешеная медведица схватила клыками пустоту, грозно зарычала, бросилась за кобелем. Стараясь догнать соперника она просчиталась: выскочила из-за корней на открытое, чистое место, поставила себя под выстрел. Сзади, за штаны, ее уже схватил Туман. Сотрясая от злобы воздух могучим рыком, медведица повернулась назад, пытаясь ухватить Тумана могучей лапой. В ту же секунду, ей в бок впились зубы Тихона. Медведица закрутилась на месте, отбиваясь от назойливых собак, метавшихся вокруг нее задурившей поземкой. Слепая ярость быстро забрала силы зверя. Хозяйка тайги села на землю, беспомощно размахивая лапами по сторонам. Однако собаки были проворными. Туман и Тихон кружили медведицу, поочередно жалили зубами за бока и, теперь ждали условной команды. Голос хозяина последовал незамедлительно. Тщательно прицелившись в спину зверя, чтобы не зацепить кого-то из собак пулей, Михаил повелительно крикнул:

— Отырь!…

Туман и Тихон метнулись по сторонам, прочь от медведицы. Обреченная хозяйка тайги повернулась, бросила запоздалый взгляд кровавых глаз на голос человека. Сухой, колкий выстрел распорол сжатый воздух. Метровое пламя метнулось из ствола. Невидимая пуля ударила в лохматое чудовище.

Все происходящее для Ивана казалось ярким, впечатлительным сном. Он держал ружье наготове, хотел стрелять вторым, однако, едва сдержал палец на крючке после команды медвежатника.

— Не стреляй! – крикнул Михаил. – Дойдет и так….

Иван отстранился от приклада, не спуская глаз с медведицы, следил за каждым ее движением, как зверь несуразно загребает лапами воздух, медленно теряя равновесие заваливается на левый бок. Боковое зрение спонтанно воспринимало действия медвежатника. Иван видел, как Михаил, планомерно сохраняя второй патрон, перезаряжает ружье, догоняет вторую пулю, щелкает замком и, недолго прицелившись, стреляет второй раз.

После второго выстрела хозяйка тайги дрогнула спиной, откинула неохватную голову назад, вытянула лапы. Туман и Тихон, задыхаясь рваной шерстью, изнемогая от ярости, насели на поверженную медведицу сверху.

Иван, подхваченный охотничьим азартом, приставил фузею к кедру, сорвал из ножен нож, подскочил к зверю. Михаил, спокойно, равнодушно вытаскивая стреляную гильзу, остановил его:

— Не порть шкуру, сама дойдет. Видишь, по хребту мурашки бегают? Знать, готова! — И, с некоторой укоризной показывая на ружье, сделал Ивану выговор. – А вот ружье не резон из рук выпускать. Хотя бы курок опусти.

Иван послушался, вернулся к фузее, взял ружье в руки, осторожно спустил курок. Не зная, что делать дальше, пошел в обход медведицы:

— Ишь, какая! Как изба: здоровая, лохматая… ни в жисть таких не видел… мои, в три раза помене будут. И как только, дядька Михаил, ты не боишься таких бить?!

Медвежатник равнодушно пожал плечами, вставляя в ствол новый патрон, стал смотреть по деревьям:

— Здесь, главное, ловко угадать, куда пульку послать. Ну и, — улыбнулся в бороду, — штаны не обмочить… Где же они прилипли?

— Кто? – Не понял Иван, угадывая направление взгляда охотника.

— Дык, медвежатки. Давай, Ванюшка, смотри в оба, по деревьям.

Только сейчас Иван вспомнил: Михаил говорил, что петля поставлена на медведицу с медвежатами. Если мать убили, то медвежата должны быть где-то рядом, далеко не уйдут.

Занятый поисками, Михаил сделал несколько шагов в сторону, прошел между деревьями и, улыбнувшись, развел руками:

— Вона где приголубились, милые!

Медвежата сидели невысоко, на старой, наполовину высохшей пихте. Первый из них, крупный, вверху. Второй чуть ниже своего брата. Оба, со страхом в глазах, смотрели вниз, с ужасом созерцая кровавую картину охоты. По всей вероятности, несмышленыши заскочили на первое стоявшее поблизости дерево в тот момент, когда собаки по следам догнали и закрутили мать. Никто из них до этой минуты не мог издать хоть звука, настолько великим был страх перед ужасом схватки. Возможно, они все еще надеялись, что сильная мать защитит их от страшных существ, так неожиданно прервавших их мирное существование.

Михаил уверенно подошел на близкое расстояние, опытным глазом высматривая цель. Иван встал рядом:

— Какие маленькие… хорошие. Что, дядька Михаил, делать будем?

— Так их тоже прибирать надо…

— Как же так?! Может, отпустим? Дети совсем… — стал в защиту медвежат Иван.

— Глуп ты Ванюшка, — сурово заговорил опытный медвежатник. – Нельзя их отпускать. Видели они, как мать коров драла, мяско попробовали. Теперь, через пару лет, они тоже разбойничать начнут: не забудут, чем дармовщинка пахнет. А там, глядишь, и до человека доберутся. Если зверь не устрашился запаха человека (корова всегда пахнет человеком), при любом удобном случае, бросятся. Таков закон тайги! Ничего не попишешь, топором не вырубишь! Я это по своему опыту знаю… были случаи на моем веку.

Иван понуро отошел в сторону, ожидая рокового выстрела. Михаил поднял ружье. Туман и Тихон, увидев действия хозяина, бросили мертвую медведицу, подскочили под дерево, залаяли на очередную жертву.

Ударил выстрел. Нижний медвежонок комом упал с дерева на землю. Собаки бросились на него сверху.

Второй медвежонок испуганно закрутил головой, жалобно закричал, призывая мать на помощь. Михаил потускнел лицом, наморщил лоб: жалко… да что поделать…? Медвежатник вытащил дымившуюся гильзу, вставил новый патрон, захлопнул замок ружья, отставил его в сторону:

— Надо собак привязать, шкуру порвут… купцы цену уберут.

Михаил быстро, по очереди выловил собак, привязал их на поводки подальше, к соседним деревьям. Немного подумав, он отошел в сторону, назад, к колодине, щелкнул курками, приказал Ивану:

— Как выстрелю, упадет, от собак береги! – И поднял стволы.

Иван,с фузеей в руках ждал второго выстрела. 

Разом, на разрыв, заорали собаки. Михаил, не обращая на них внимания, продолжал целиться в белогрудого. Иван хотел цыкнуть на Тумана, посмотрел на него, как он взлетает, привязанный поводком к дереву над землей. Он не понял, почему кобель в ярости рвется не к дереву с медвежонком, а назад, к колодине. И Тихон, захлебываясь пеной, крутится волчком, стараясь перекусить зубами веревку. Иван хотел сказать медвежатнику про поведение собак, но, повернувшись, остолбенел от ужаса…! Сзади, во весь рост кряжистого, лохматого тела, на Михаила надвигалась медведица.

В первое мгновение Иван воспринял зверя за некий, непонятно откуда появившийся пень, поросший двухсотлетним, бурым мхом. Однако оскаленная пасть зверя, сверкающие копейки бронзовых глазок, прилизанные на затылок уши, могучие, кряжистые лапы сразу все поставили на свои места. Иван понял что происходит. И что сейчас будет. Картина нападения зверя придала молодому охотнику трезвый, отточенный сигнал к действию, от которого зависела жизнь человека.

Михаил не видел, что у него происходит за спиной. Ничего не замечая вокруг, он продолжал целиться. Медвежатник не обращал внимания на собак на привязи, которые рвались ему на помощь, говорили о смертельной опасности, стремились защитить хозяина, но не могли этого сделать. 

Медведицу и Михаила разделяли два коротких шага. Расстояние в метр. Одно направленное движение перед тем, как оскаленные, охристые клыки сомкнутся на голове человека.

В те решающие мгновения, было трудно сравнить реакцию человека и зверя, кто был быстрее. Ивану оставалось лишь надеяться на быстроту своих рук, ясность сознания, твердость характера, смелость, настойчивость. Молодому охотнику предстояло использовать все свои навыки, данные от рождения и развитые по прошествии двадцати пяти лет. Проще сказать, надеяться только на себя, потому, что в такие минуты, тебе никто не поможет, даже Бог.

Михаил наконец обратил внимание на товарища, удивленно вскинул брови, что-то хотел сказать. Иван круто развернулся, одновременно, поднимая ствол фузеи, щелкнул курком. Медведица, вытянув вперед лапы, начала свое намеренное падение на стоящего человека. Михаил, вдруг осознав, что что-то происходит за его спиной, успел повернуть голову. Иван вскинул ружье, тщательно прицеливаясь в зверя. Медведица зависла над Михаилом. Когтистые лапы потянулись к его плечам. В сознании Михаила сработал защитный, природный рефлекс отторжения: он подломился на ногах, присел беззащитным комком под ногами зверя. Медведица промахнулась: поймала лапами воздух, страшно, бесполезно щелкнула пустыми клыками, но все же упала на грудь, задавила Михаила всей массой тела. Понимая свою опрометчивую ошибку, хозяйка тайги тут же привстала, потянулась лапами себе под живот, желая поймать и разорвать трепещущую жертву. Но пуля Ивана была быстрее.

Тупой грохот остановил нападение. Необузданный выстрел фузеи притушил все естественные звуки восприятия. Густое, свинцовое облако сгоревшего пороха залило место схватки. Иван почувствовал, как в плечо ударил стальной молот. Увидел сноп метнувшегося огня. Непроглядный туман вокруг себя. Что-то ждать и предполагать было неуместно. Он откинул фузею в сторону, на бегу выхватывая из ножен нож, бросился к собакам.

Резкий взмах острого лезвия. Натянутая струной сыромятина лопнула мышиным писком. Озверевший Туман прыгнул в пороховое облако. Еще три прыжка назад. Взмах ножа. Вслед за Туманом Тихон метнулся на помощь своему хозяину. Иван бросился за собаками.

Однако его помощь не понадобилась. Зверовые кобели вновь рвали, терзали медведицу, но теперь она была мертва. Обмякшая туша вытянулась во всю длину впечатлительного размера. Когтистые лапы неестественно подвернулись под оскаленную голову. Уши зверя вяло завалились в разные стороны. Из большой, двухсторонней раны на шее хозяйки тайги, пульсировала обильная кровь.

Иван обежал вокруг мертвой медведицы, заглянул во все стороны:

— Дядька Михаил… где ты? Живой?…

— Отвали ее, скорее…! — Долетел глухой, рвущийся голос медвежатника. – Продыху нет… сейчас задохнусь.

Иван отогнал собак по сторонам, потянул за переднюю лапу, но отвалить тушу не смог – тяжело. Михаил из-под медведицы еле дышит:

— Быстрее, Ванюшка… мочи нет…!

— Не могу… тяжела! – Таская могучие лапы из стороны в строну кричал Иван. — Погодь маленько, стяжок вырублю!

— Неумеха…! Башку сначала заломи назад… а уж потом, лапу.

Схватил Иван руками за клыки, завернул голову на затылок, подставил ногу, придержал, а руками, что есть силы, стал бороться с кривой лапой. Наконец-то, громоздкая туша подалась под напором, медведица, завалилась на бок.

Глазам Ивана предстала неблаговидная картина: сидит медвежатник на земле, свернутый пополам, как закрытый чемодан, ртом пятки нюхает. Придавила тяжелая туша охотника в мгновение ока. Не успел Михаил выскользнуть в сторону. Сложился так, как стоял.

Иван наклонился над медвежатником:

— Дядя Михаил, как ты, что ты?!

— Эх, кажись, вздохнул… теперь, полегче. Однакось, помоги выпрямиться… сам не могу… что-то случилось….

— Что такое? Что с тобой? – Помогая разогнуться, испуганно заговорил парень.

— Да вот, не пойму, что и как: ноги вижу, а не чувствую… от поясницы, вроде как все онемело.

— Может, нерв отсидел?

— Не знаю… помоги подняться.

Иван подхватил медвежатника под мышки, поднял сильными руками с земли. Михаил застонал:

— Поясницу больно! Перенеси под дерево, пусть ноги отойдут.

Иван нарубил топором густой лапник, сделал лежанку, поднял на руки старшего товарища:

— Как лучше класть, дядя Михаил?

— Так, наверно, как есть, на спину. Вот. А под голову кухлянку, чтоб повыше было.

Парень исполнил все, как просил медвежатник: аккуратно положил раненого на мягкую постель. Михаил, со стоном прикрыл глаза. Иван тем временем собрал топоры, ружья, притянул убитого медвежонка:

— А второй-то… пока воевали, спрыгнул, убежал.

— Да и Бог с ним…! — С тяжелым вздохом ответил медвежатник. – Сейчас не до него….

Иван стал осматривать убитую медведицу. Какое-то время он крутил из стороны в сторону огромную голову зверя, потом тяжело вздохнул. Его лицо сделалось серым, угрюмым. Михаил попытался выяснить причину его настроения. Иван глухо поделился своим «горем»:

— Пуля из фузеи через шею навылет прошла. Где ее теперь искать? Тятя ругаться будет.

— Эхма! – Сквозь тупую боль растянул на лице улыбку Михаил. – Нашел, чем горевать! Ты же меня, считай, с того света вернул: жизнь спас! Поговорю с отцом, расскажу, как дело было. Золото — не беда. Главное, что жив, остался…! Да и ты не трухнул, Ванюшка, не побоялся зверя! А потому от меня особая благодарность…! Спасибо, Ванюшка!!!

В пол уха слушает старшего Иван, рассеянно смотрит по земле, что-то ищет:

— Не надо мне благодарности, дядька Михаил… пулю бы найти. Тятя ругаться будет…!

Медвежатник решил отвлечь парня от горьких дум, на правах старшего, приказал:

— Будет тебе! Не время чунями мед черпать! Медведицу надо свежевать, пока не запарилась. Сможешь один? Я, — приподнялся на локте, — мобуть, скоро отпустит, помогать буду….

Иван взял нож, сделал первый надрез по лапе. Михаил медленно отвалился на спину.

Прошло немного времени. В умении владеть холодным оружием, Ивану стоило позавидовать. Очень скоро мертвая хозяйка тайги распрощалась со своей шкурой. Иван опять обратился к медвежатнику. Теперь Михаил был не так словоохотлив. Он понял, что с ним что-то произошло: онемевшие ноги не двигались. Набравшись мужества, он отдал Ивану новую команду:

— Однакось, Ванюшка, что-то со мной неладное происходит. Не могу я идти. Надо, носилки делать. Гони лошадей сюда. Да только прежде на морды мешки набрось. А в мешки пихтовых лапок набей, чтобы дух зверя отбить.

(продолжение в следующем номере)

 

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *