Посвящаю Алексею Осколкову, библиофилу,

   поэту, одухотворенному моему другу.

 

                                                                       Моя отрада – мысленный полет

                                                                       по книгам, со страницы на страницу.

                                                                                                                       Гете

                                                                       Здесь по ночам беседуют со мной

                                                                       историки, поэты, богословы…

                                                                                                                      М.Волошин

И если я от книги подыму

глаза и за окно уставлюсь взглядом,

как будет близко все, как встанет рядом,

сродни и впору сердцу моему!

 Рильке

 

Итак, ищу начальную строку.

Слова идут, как пленники из плена.

Начальная – в ряду, и на слуху –

должна быть первой, как в шампанском пена.

 

Она всплывает в памяти моей,

как Золушка

средь чопорной элиты,

блистающая свежестью своей,

и  — прелестью испуганной молитвы…

 

*                     

Дай

вам бог

не болеть,

не казниться за холодность

оголившихся чувств, промотавших свое.

Любит старость чудить и шаржировать молодость.

Может, это  защитные средства её.

Может быть, мои шаржи вам будут знакомы.

Это —  город, означенный у Ангары.

Как вулканы,  дымятся его терриконы,

и молва, словно лава, струится с горы:

-…Дали орден опять юбилейный Храмцову!..

-…говорят, будет тракт, как бетон, до Москвы…

— …У товарища с ТЭЦа украли корову…

-…На Толстого не будет талонов, увы.

-Тем Толстовым Героев Труда награждали!

-… и бумаги так мало…леса извели…

— А на праздник по баночке кофе продали!

Нынче, вроде, по рыбине красной…должны»…

Это – улица Ленина в избранном городе.

Ранний час знаменательного Ноября.

Очередь — словно фальшь в фа-мажорном аккорде,

зазмеилась, шипя…Зашипела, змеясь…

 

Здесь геологов двое, механик с разреза,

честолюбцы-отцы, чадолюбные матери,

врач, актер и собкор представительный–« пресса!»,

педагоги —  о, да! — говорливые кратеры…

 

Есть и девушки, но… в минимальном проценте.

И партийные  люди, и немного оплошные-

и надстройка, и базис — на книжном цементе.

И …геологов двое…сказал уж?… Алеши.

 

Ах, да-да…исключение – Клава Трошкова,

за компанию —  в петлю для избранных шей,

не жена декабриста,… но что тут такого?

Ведь не секта, не клан, не союз алкашей.

 

Два Алеши –  в тот день мы возглавили очередь

на подписку большого поэта Мартынова.

И своих конкурентов забавно морочили:

-…Дуэлянта потомок…

-В каждой строчке есть «стыдно…».

 

Воровали мы тару с торца гастронома,

чтобы очередь грелась, воров осуждая.

В полночь строчки сочились из первого тома —

томным звоном в душе, колокольцем  Валдая…

 

Стыла очередь из дураков полусонных.

«…Это ж надо: за книгой стоять по ночам!

Это, может быть, снобы? А, может, масоны?!!»

Тут же  страсть отнесли  к ненормальным вещам.

 

Был нормальный наш город  рутиной обласкан.

Заселился бурьян до последнего шва.

И парадный фасад, как сапожников лацкан,

залоснился смущенной улыбкой стыда.

 

Черный город! ( Карбон станет в трубке алмазом…).

Дети  черной трубы среди черных снегов

 огранялись советским нацеленным  азом

в восхищенные зомби «светлобудущего».

 

Здесь не ведал народ  «Камасутры» и секса,

и пленялся звездой  из созвездья Кремля,

ну а если звезда исходила из сердца, —

приземлено жила, не имея крыла.

 

Книжный голод и бум — времена легендарные!..

У заветных дверей зажигали костры.

В них горели разбитые ящики тарные,

пламенели сердца, социально-остры…

 

Величала нас родина библиофилами;

библиоманами были мы, да!..

Мы читали в запой. Наслаждаться любили мы

не доставшейся книгой! Какая беда…

 

Писали в горком: « Товарищ…наш…Гетманский,

разберитесь у вас… там, и дайте нам знать…»

Товарищ генсек не преминул дать в розыски

подписантов крамолы, богемную знать.

 

И Алеша Осколков, как раненный Лермонтов,

поэтической строчкой, как  шпажицей тонкой, 

задирал — подшофе… от шафрана и вермута-

и клеймил  их  позором …«надменных потомков».

 

Этот город дремал. А замшелыми дремами

по советской стране веселилась тоска…

Нам духовный наш хлеб выдавался  талонами,

лимитируя спрос раритетов с лотка:

 

на Толстого А.К., на Гайдара, Алексина,

на фантастику Грина, на музу Есенина….

 Слава богу, душа – и нетленна, и песенна,

вдохновенна, мудра!-   отмолила спасение.

 

…А тома, что достались — с «толчка», с «барахолки»,

«по  великому блату», или случайно,-

давно воцарились на книжные полки,

и царствуют в наших сердцах величаво.

*

Болея, возлежать, увы, друзья, уныло.

Пейзаж с котами …книги…имена…

Вот Лорка. Взгляд разит облатку из винила.

Поэт- поэт в любые времена.

 

Вот Александр Блок. И контур тонкий

из муфты вынутой и зябнущей руки.

О, контур тот! И звон  на повороте конки…

далёки и… близки. Близки и далеки  …

 

Вот облик в полуфас на мрачном Нотр-Даме

( а полуфас и фон – как плаха и топор).

Здесь Франсуа Виньон в средневековой раме:

магистр и школяр, поэт и честный вор.

 

В унылый этот мрак и смрад средневековый

кто искры в нем раздул? Сквозь  прорву лет

 он смотрит со стены,  не защемлен в оковы,

из пары карих дул, готовых на дуплет…

 

«Беги!.. Беги тщеты, покоя и наследства!

Оставь очаг, суд совести не чти.

В погоне за мечтой – распылишь только средства.

Мораль и стыд – молчанием почти.

 

Беги, поэт, забав семейного Эдема.

Женат?! – Не заведи  на стыд рукомесла.

Ножом и топором  не настрочишь поэму.

Шлифовка строф сведет тебя с ума.

 

Не рви, как Буридан, несчастного осла!

Не лай, с тоской козла, на сю поэму.

Жена – поэма, но… иного ремесла.

Увы, мой друг. Оставим эту тему.

 

«… Где Элоиза, та, чьи дни

прославил павший на колени

Пьер Абеляр из Сен-Дени?

Где Бланш, чей голос так сродни

малиновке в кустах сирени?

Где Жанна, дева из Лорени,

в огне окончившая век?..

Мария! Где все эти тени?

Увы! Где прошлогодний снег?»

*

« Соседи, спящие давно,

идите с нами пить вино,

и грянем мессу хором!

Школяр до дна стакан свой пьет.

Да будет тот, кто упрекнет,

навек покрыт позором!»

Ф.Виньон (пер. Вс. Рождественского)

 

…О, книжный храм словесности почтенной!

Избыток чувств и средоточье тем,

рассредоточенных в небрежности по стенам

и бережно хранимых между тем.

 

Ревнивым взглядом зависти смятенной

скольжу-скольжу по книжным корешкам.

Уж тем и жив, что жажду вожделенно

блуждать по строчкам, словно по лужкам.

 

А  чем мне жить, погрязшему в пучину

безделья и в незанятость ума?

Какие маски вешать на личину,

какие вытаращивать бельма?..

 

Нацеливать  отточенную бритву,

не  в замыслы, а в сальные седины?..

И утреннюю бормотать  молитву

«Земной свой путь пройдя до середины»…

Земной свой путь пройдя…до смены века,

не в замыслы – в замысловатость жизни —

приподнимаю с удивленьем веко:

не кризисы касаются – так клизмы… 

 

Земной свой путь упаковав в годины,

храню в тепле верблюжьего халата.

И, как паук, спрядаю паутину …

мировоззренья —  спицей постулата.

 

 Что, например, в основе  человека?

Свобода? Дух?.. Незыблемая вера?

А, может, возвеличенное эго?

Иная отличительная мера?

 

Что есть «основа»? Разум? Воля? Чувство?

Чей разум?..Хм-м…

                                Нет у меня  ответа.

И мною привлеченное искусство

на истину не проливает света.

 

Есть Высший Разум — противоположность

Любви Высокой, божьей,  милосердной…

А кто здесь Бог?..И почему… безбожность

возможна… перед Заповедью Первой?

 

О, да! О, да!.. Святые постулаты

я тоже исповедаю,  как бога.

Но тень сомненья…пятна…как заплаты

на солнце… Мед горчит немного.

 

О, да! О, да!.. Непогрешимость веры

избавит от мучительных мышлений.

Но …среди милых девушек есть стервы.

И парни их рогаты, как олени.

 

Минуточку… Пора менять припарки

с больной груди на голову больную.

Но паче чаяния и…возрожденья  паки

я вновь воспоминаний не миную…

*

Вел меня господь по дивным весям,

Как и, впрочем, по лихим годинам.

Вот Иркутск восьмидесятых… Весь он

Прокопчен литературным дымом.

 

Драматург пронзительный Вампилов

с беспощадной правдою провидца

Дым развеял… Что же утопил он –

не в Байкале – в сердце очевидца?

 

Что другие вкруг него творили-

Зверев, Машкин, Черных и Распутин?..-

Что поэты в замыслах таили?

«Чушь несли» в замысловатой сути?

 

Вот и Красный яр средь ярких красок.

Среди его весей и погостов

Жил сказитель Алексей Черкасов –

Мастер слова, ремесла апостол.

 

«Хмель» его, виясь  на «Черный тополь»,

Ражий дух наш отразил  во блажи.

Но безумством мόрока, галопа ль —

 Полыхнул  по отчине «Конь рыжий».

 

Словно сыпя соль – на вкус!- в овсянку,

скорбь соединяя с конъюнктивом,

Мэтр Астафьев, возвратясь в Овсянку,

захлестнул «Печальным детективом».

 

Нам подай провинций амулеты:

Гул копыт — как дрожь живой степи,

Камень, птицу… Звезды и кометы,

И так дальше, глубже, и т.п.

 

Гул столиц — подводно, валунами-

Глушит чистый альт провинциальный.

И в глуши провинции… меж нами…

Даже Пушкин – столп официальный.

 

И столпы другие – Солженицын,

Бондарев, Залыгин,  или Гранин…-  

Не источники родной криницы,

Но колодцы прозы с родниками.

………………………………………….

Веси, веси… Города и села,

И проселки…Степи и полесье…

Звуки сердца – слаженное соло –

Дым Отчизны ищут в поднебесье…

*

Всё началось с отца, с библиотеки,

со святостью в её живых анналах.

Она была нам нечто вроде Мекки.

Я, как отец, искал себя в развалах.

 

Здесь люд алкал открытий и общенья,

а находил – сравнительный анализ.

И книги — промежуточные звенья –

как своды истин,  в судьи избирались.

 

Одни из них, манерные старухи,

томили душу светлым идеалом.

Другие, как назойливые мухи,

казнили ядом,  суетой и жалом.

 

Мы покупали серии и циклы,

стремились к пополненью антологий:

пушкиниана… Сказки… Декабристы,

Сокровища поэзии… В итоге,

 

как образа в святом иконостасе,

мы по-читали книжные тома

и их боготворили, и за счастье

считали взять в них толику ума.

*

На книги занимал мне друг Осколков.

На жизнь – позднее — занимал Храмцов.

Не обошлось без безрассудных толков:

— Он что, с ума сошел, в конце концов?!.

Сходили мы с ума на «барахолке»,

На черном книжном рынке, на «толчке»,

«Жучки», сказать точнее можно,  волки…

Из-под полы «толкали»… по строке.

-У вас, случайно нету…  Стропароллы?

— Меняю… На «Алису…», иль Сенеку…-

Язык Эзопов…. жесты и пароли…

-А Солженицын?..

-Кто такое?… Нету.

…………………………………………….

Мне девушки в киосках улыбались,

Как почтальону с сумкой алиментов.

Они уже в меня почти влюблялись.

Как в фаворита в скачках абонентов.

—————————————————

 

Да, книга – и поэзия, и проза, —

ты брызжешь кровью разноликих текстов!

Как жить, когда б не «Золотая роза»,  

не « Дон Кихот» и  не « Венок сонетов»?!.

 

Здесь я хочу, всеведающий сват,

одну святую истину учесть:

не главное – им  книгу написать,

главнее – нам, читатель, перечесть.

*

Мы учились в прошлом веке.

Мы читали: « Это ма-ма.

Ма-ма мы-ла ра — мы…», то есть

в неурочные часы

за-ра-ба-а-атывала мама.

Да, лишала нас опеки.

Да, не выпила ни грамма,

потому что бронепоезд

шел по красному пути.

Все учили Пифагора:

про квадрат гипотенузы.

(это выкройка на шорты,

и лекало на штаны).

Падежи склоняли хором.

И гоняли хором глызы

(их пинали в прошлом веке

вместо шайбы пацаны).

Пацаны играли в «чику»,

а девчонки –ух ты!- в «классы».

(«Чика» -это нечто вроде

 современных казино).

Пели песни – про мальчишку,

про Таганку и Перессы,

и, как водиться в народе,

изучали жизнь – в кино!..

Не  любили «Ревизора».

И кричали: « Я – Дубровский!..»

Потому что в прошлом веке

все мы были заодно.

 И не ведали позора:

Хлестаков, как  Жириновский,

не был жуликом  и вором,

не был «враг народа», но…

мы читали, мы считали

«Наш отец – товарищ Сталин».

Мы писали на заборе

«Миру – мир» и «Нет – войне!»

Иногда в пылу  писали

прагматические вещи…

X и Y, π и Z,

но все на русском языке.

Мы курили в туалете:

дезинфекция от гриппа.

Вот где было затянуться

тяжким воздухом свободы!

А потом – на педсовете –

горько каялись, до всхлипа…

и клялись покончить с прошлым

 на последующие годы.

…Мы любили педагогов,

называли «Миша», « Валя»…

и на партах вырезали

их фамильные гербы.

И у школьного порога,

 в туре  выпускного вальса,

мы казнились, и винились  —

за… назойливость любви.

В прошлом веке мы читали

про Тимура и про Павку,

С Томом Сойером любили

Перекрашивать забор.

Как закаливали стали,

Обеспечивали плавку-

Нам  в застойную эпоху

Лгали…

     Лгут и до сих пор.

*

В библиотеку люд ходил,

( а кое- кто ходил в «читальню»).

Ходил колхозный бригадир

Прокудин Кен. По чину парню

точнее б шло «любитель книг»,

но нрав открытый и прямой

его в Правление воздвиг…

 А книги все же брал домой.

Ходил сюда киномеханик

Солдатов…кажется, Аркадий.

Не увлекался он стихами.

Романами? Едва ли. Ради

философических бесед

с читателями записными,

горячливый, хмельной эстэт

здесь …пил с эстэтами иными.

Здесь Шишкин в шахматы играл,

подростки баловались в шашки,

Савицкий в шутку книги крал.

А пары затевали шашни.

Сергей Кутуркин, Трун, Шувал…

И сестры  Громовы…И дети…

А если кто и не бывал,

то  — председатель сельсовета.

Отец мой был библиотекарь,

и я учился у него

распознавать героев века-

харизматических богов:

их низверженье с пьедестала…

паденье… жертвенность… любовь,

их обреченность и опала…

и человеческая кровь!

Отец их жизнь переживал.

Читателю внущал –достичь!

(Мой сверстник «дядей Котей» звал,

другой народ –Борисович).

Борисовича жизнь достала:

колхоз, читальня, культпросвет…

Он был – герой без пьедестала,

мечтающий исправить свет.

И я, в деревню возвратясь,

насытившись тоской вокзалов,

с отцом испытываю связь

 и с книгой… Книга нас связала.

 

*

Итак, в деревне я  живу,

и землю трогаю живую.

На ней, непаханой, жирую.

Куда мне столько  одному?

Подсолнух – призрак коммунизма!-

как прежде, бродит по селу.

И ласточка из-под карниза

пускает вслед  ему стрелу.

Злак конопляный в огороде

цветет и пахнет наяву,

и обращается  в народе

в галлюцегенную траву.

Итак, в деревне я живу.

Петух мой – самый главный  родич-

кричит, как режет по живу,

о том, что мельник умер…вроде.

Что не видать ткача давно…

Швеи,  портнихи, повитухи…

А вездесущее гавно

плывет, как оползень с Лысухи.

Итак, в деревне я живу.

У города на обороте.

И вижу будущность  свою

на дне колодца, иль в  болоте.

Мой кот  «под  дурака косит»,

как мэр  в «Матросской тишине».

И обихожен он, и сыт,

и расписался на стене.

Его облаивают псы.

А у него марксистский дух,

привитый от кпсс.

А псы… Что псы? Вылавливают мух.

Катится солнышко к полудню,

зной злит полуденных цикад.

А мне, полуденному плутню,

маячит  пламенный плакат:

«Земля ценна,  как  земляница,

 с гектара – тонна —  по рублю».

 

В кого ещё мне тут влюбиться?

Когда и так я всех лублю.

*

Вот, вот!.. Смотри, мой мутный глаз, ревниво,

как вологодским мхом торит тропу Рубцов,

как он сидит, домашний, и на диво

несвойственный  поре глупцов и подлецов.

 

И как он водку глушит бестолково,

и курит как тоскливо…И следит,

чтоб пепел не упал нечаянно на слово!

Как бы не зная: пепел строку не  повредит.

 

Строку не повредят ни дым мечты тоскливой,

ни плесени сюжет, ответственной за быт,

ни памяти репей, с невероятной силой

цепляющий все то, что хочется забыть…

 

Поэт Рубцов ушел, оставив нам на диво

Звезду Полей. Ушел. И издали

Звезда Полей сияет сиротливо

… «для всех тревожных жителей Земли».

 

« Но только здесь, во мгле заледенелой,

она восходит ярче и полней,

и счастлив я, пока на свете белом

горит, горит звезда моих полей…»

Н.Рубцов

 

…Вот Межиров- поэт,  сидит в «Национале,

среди лиловых врубелевских крыл…».

Он полон яда, как  стакан, что налит

одним из почитателей-кутил…

 Он цедит черный ром и брызжет ядом

на поколенье выживших плейбоев,

и черное вино «национальным блядям»

швыряет в ноги, как гранату…

«К  бою!

За честь и память заживо сожженных!..»

…И честь и память – свойство дорогое,

но  — тьмы и тьмы плейбоев и пижонов.

Отечество у них, увы, другое.

 

«Две книги у меня. Одна

 «Дорога далека».

Война.

Другую «Ветровым стеклом»

 претенциозно озаглавил.

И в ранг добра возвел, прославил

то, что на фронте было злом.

А между ними пустота:

тщета газетного листа…

 

«Дорога далека» была

оплачена страданьем плоти,

она в дешевом переплете

по кругам пристальным пошла.

 

Другую выстрадал сполна

духовно.                       

В ней опять война

плюс полублоковская вьюга.

 Подстрочники. Потеря друга.

Позор. Забвенье. Тишина.

 

Две книги выстраданы мной.

Одна — физически.

Другая —

тем, что живу, изнемогая,

 не в силах разорвать с войной»

А.Межиров

 

А это  — Смеляков, к любви советской строгий.

Поэт он —  не из «нерасслышанных имен».

Да,  были… были!  благосклонны боги!..

И  сладкий стон о Любке Фейгельман,

и страшный сон про памятник чугунный

мы наизусть цитировать могли,

как те тунгусы, финны, скифы, гунны

песнь  о «певцах отеческой земли».

 

«Я не о тех золотоглавых

певцах отеческой земли,

что пили всласть из чаши славы

и в антологии вошли.

И не о тех полузаметных

свидетелях прошедших лет,

что все же на листах газетных

оставили свой слабый след.

Хочу сказать, хотя бы сжато,

о тех что, тщанью вопреки,

так и ушли, не напечатав

одной-единственной строки…»

Я.Смеляков

…………………………………………………

Мы знали десять строф из Пастернака,

«Шестое небо» Слуцкого читали.

От  Бродского ( хоть кот его наплакал)

мы новое влиянье испытали.

 

А Вознесенский, Евтушенко… Яшин?…

 С клеймом  недорогим «шестидесятник»

они оружием духовным нашим

отягощали наш рюкзак и ватник.

 

 Уже мы говорили о Высоцком,

с филатовским « Федотом…» хохотали

над …собственным убожеством и скотством.

И в сказку жизни свой сарказм вплетали.

 

…Горят костры… Шаламов… Рейн и Бродский…

Цветаева, Терентьева, Баркова…

(Во временах удушливо-уродских

поэт творил в застенках и оковах).

 

Здесь,  в тишине и мраке развитого

социализма (а точнее – неведомо чего),

нет облика! Как нет какого-то итога,

лишь виден тяжкий путь и… следствия его.

*

…Был  каждый членом профсоюза,

Уже и членство в нас упало,

 Уже еда перепадала

 Как сэру Робинзону Крузо.

А книга  шла — по лотерее,

Да за мешок  макулатуры.

«Жить стали лучше, веселее» —

Изрек знаток литературы.

*

В веке прошлом я оставил город,

умиротворенный в прошлом веке…

Серп и молот (см. «смерть и голод»)

не заботились о человеке.

 Не заботится, увы, и новый,

одухотворенный рынком, век.

Впрочем, оба века не виновны:

виноват извечно человек.

Я оставил в прошлом веке душу,

одухотворенную Байкалом,

забродяжившую, завидущую

и сармой, и баргузинским валом.

И, как  беглый нерчинский бродяга,

в поисках утраченной души,-

без сумы, без знамени, без стяга-

в многолюдной заплутал глуши.

И  — тонул в удушливой пустыне…

Задыхался  — в многоводной лжи…

В поисках утраченной святыни

на зверьё ходил и на ножи…

Нет души в материальном мире,

нет – среди теней и паутин…

Господи! Открой глаза мне шире,

слепоту мне, господи, прости!..

*

«Воротишься на родину. Ну что ж.

Гляди вокруг, кому еще ты нужен,

кому теперь в друзья ты попадешь?

 Воротишься, купи себе на ужин

какого-нибудь сладкого вина,

смотри в окно и думай понемногу:

во всем твоя, одна твоя вина,

и хорошо. Спасибо. Слава Богу.

Как хорошо, что некого винить,

 как хорошо, что ты никем не связан,

как хорошо, что до смерти любить

тебя никто на свете не обязан»…

И.Бродский, 1961

 

В иную я вошел библиотеку

иного — обновленного?!! – села.

И запах книг напоминал аптеку,

и тишина здесь кружева плела.

Висели в ряд веселые плакаты:

« Кем быть?», « Что делать?» нашему рассудку?..

« Откуда в нашей речи… эти….маты»,

…проблему  обращающие в шутку?

Ломились стеллажи под спудом слова,

сочувственно глазели занавески…

И чистота  — в отличье от былого

порядка…беспорядка…- в полном блеске!

Есть планы в рамке, конкурсы, программы,

наверное, с учетом интересов…

— А есть у вас читающие мамы?

… А что читают?

— « Наважденье бесов».

Есть Пушкин…Грин!.. Филатов Леонид…

 -А шашки есть у вас?.. А акварели?..

И плечи карамзинских аонид

в ответ лишь, по-колхозному, взлетели.

*

Уходит время  «че» былых «читален»,

в чулан, в опалу – гул   библиотек.

Но даже «если б жил товарищ Сталин…»,

назад не обратить двадцатый век.

*

Страну – как парализовало…

Инсульт коснулся левизны.

Не то, чтоб крыши посрывало,

иль выкачало рубль с казны,

но  Рынок… рынок! возвратило

осоциаленным мозгам.

Героем вышел воротила,

и возвеличился  к богам.

А друг товарища  и брата –

простой советский человек,

введенный в  ранг электората —

упал в класс нищих и калек.

 

Что вижу я в бореньях капитала?

В его прорыве и свободе нравов?

«Рука бы брать полушки не устала…»,

« Качнуться влево, чтоб качнуться вправо…»,

Эх,видно «измы», в их кордебалете

 на истину не проливают света.

Так на  войне Монтекки- Капулетти

умрет народ – Ромео и Джульетта.

*

Я далее свой взгляд перевожу с опаской.

Сей кладезь слов вполне взрывоопасен.

Горчит во мне уж яд канонов буллы папской

и светский приговор крыловских басен…

 

Из притчи – патока в хрестоматийном стиле.

В партийных виршах – жизнерадостная «Асса!»

гарцует лихо. И стучится в  «Тиле…»

Клааса пепел, словно пепел класса.

 

О, форма белых, черных и крученых!..

О, неоформализм эпохи  вознесенских…

За формой мэтров, тогой облаченных,

кипит душа в «чертогах вознесенных».

 

О, сталь эпохи «мэтлл» (о, стиль мартенов!,

За грохотом речей – бесстыдство содержанья…)!

В «потоке леонид» уносится Мартынов

на русской букве «хер»…(А следом – ржанье).

 

«…А красноречивей всех молчат

книги, словно изданы, честь честью

переплетены, чтоб до внучат

достояться с Достоевским вместе.

И затем поведать всё,  о чём

написавший не сказал ни слова,

но как будто озарил лучом

бездну молчаливого былого»

Л.Мартынов

 

……………………………………………………….

…Вот – Женщина…Она (первоначально!) муза.

Крыло прически…нежный взгляд…плечо…

Зачем и ей стихов мертвящая обуза?

Зачем  вино публичности?..

Ещё

полсотни лет каких-нибудь обратно

ищи-свищи эвтэрпиных сестёр

среди имен рифмующего брата,

но, боже мой, как взгляд её остёр!..

Как пышно грудь волнуется во власти

её неукротимых вдохновений.

И одного не достает лишь… Ласки!

С которой и глупеет женский гений.

 

«…Давай же обнимемся, как жернова

на мельнице в нежную ночь рождества,

погасим сознанье и выйдем на свет

на целую тысячу лет,

где розы небесные над головой

в лазури цветут вековой,—

ясней не скажу — тут неясности нет».

Ю.Мориц

 

«Нет, ты о возможной пропаже

не думаешь, как посмотрю.

А я ведь готовлю

и даже

варенье на зиму варю,

пеку пироги с ежевикой,

ватрушки — с изюмом и без…

 Попробуй с другой поживи-ка,

я знаю подруг-поэтесс:

ты будешь затравленно,

в страхе,

мечтая о паре котлет,

на завтрак глотать амфибрахий,

анапест и ямб — на обед.

А я тебе — утром салаты

и две отбивных на обед.

Стихов я пишу маловато?

Согласна!

Но времени нет.

Да что там,

ты знаешь и сам уж:

все режу, взбиваю, крошу…

Вот выйду за повара замуж —

такие стихи напишу!»

Т.Кузовлева

 

…«Эвтэрпа, ты?..»… Тобой я очарован.

Ты моя грёза с юности до гроба.

Тобой, лисицей, сыр мой уворован!

А мной, вороной, каркает природа.

 

Прости, что так ворчу бесцеремонно

среди равнины пухлого дивана.

Когда бы не твое очарованье,

 уже почил бы я во время оно.

 

Поэт — как лесоруб в лесоповале-

свалил стихов преображенный полк,

а женщины глядят из-под вуали,

(уж лучше показали бы пупок).

 

Отчаявшись на тяжкий путь сонета,

он в каждом шаге, как первопроходец:

то дрожь берет в преддверии рассвета,

то жажда гонит вычерпать колодец…

 

По свежей  рифмочке изголодавшись,

оскомину набив тупым глаголом,

уже не королем — поэтом голым! –

на аутодафé выходит…

                                               Страшно…

 

И вот уж стихослушатель разинул

счастливый рот  в веселом изумленье:

-Давай ещё!.. И не тяни резину!

Да ты не зэк, ты – герострат, как …Ленин!

 

И — чувства, в кровь нахлынув, грудь сковали;

 и лезут в душу, как веселые мартышки…

А женщины глядят из-под вуали,

стыдясь внезапной неотступной вспышки.

……………………………………..

В моей библиотеке, как в больнице –

нет ясности. Но, как изрёк пиит:

«Поэзия, должно быть, состоит

в отсутствии отчетливой границы…»

*

…Надо жить… По утру, по морозу,

по природе… плакать… веселиться…

и стихи, как золотую розу,

сердцем выцарапывать из слитка!

*

Поэзия?.. Она жива не женским родом,

и не мужским всесильна естеством.

Она творима жаждущим народом,

она и гимн, и песнь его, и стон.

 

Иное – досточтимейшая проза.

Эпистола…новелла…эпопея…

«Вот роза, это роза, это роза…» —

(средь слов скупых едва ли есть скупее,

 

среди богатства мысли нет богаче).

Но путаются мысли беспрестанно:

«Чем вожделялся более Бокаччио-

игрою слов, или игрою стана?»

 

Но «путаются…», стало быть, распутны?

И где здесь золотая середина?

Когда мы  бесом, боже мой!, попутаны,

грешно читать как «…пала Магдалина»,

 

Но каждый чтец – и донкихот, и рыцарь,

библиотекарь и библиофил …-

над каждой прозаической страницей

так вожделен, как страстный некрофил.

 

Что я читал? Сократа и де Сада,

Моэма, Цвейга, Кафку, Во и Пруста…

«…не так, как пономарь…», но вот досада:

я всех их мерил ложею Прокруста.

 

Есть что читать и есть что перечесть.

Но с жизнью  «есть что» не соизмеримо.

Читать «кого-то», значит, делать честь

твореньям их, как лицезренью Рима.

 

*

Кто он – книжный герой ощалелого времени?

Чьей звездой путеводной я вновь обольщусь?

Каким текстом  святым, как легендой о Ленине,

поклянусь, прокляну…  С кем я в шахты спущусь?!!

 

Олигарх разорившийся?  Мент  неподкупный?

Новоявленный образ – пролетариат-

возвратившийся класс?!.  (Как кухарка на кухню,

после отпуска с выездом в пансионат?)…

 

«…Тот же лес, тот же воздух, и та же вода…»

Та же правда в шахтерских забоях!

Но – другого господства пришли господа,

обозленно- тупые, как бесы в запоях.

 

…Кто герой? У кого чистый голос звенит?

Что кричит он читателю, споря с пургою?

Я не слышу героя. Прошу извинить…

Иль другой я?!. Иль мыслью блуждаю другою?

*

«…Растут в России купола,

как в год грибной – грибы.

А в школе рухнула стена:

готовь, страна, гробы…

Кресты, попы и купола;

Великий крестный ход?

Россия, ты сошла с ума?!

Куда тебя несет?»

А.Осколков

*

Ну как живешь в эпоху перемен?

Живот не жмет ли старенький ремень?

Не снес на рынок старые долги?

Гляди в глаза! И говори – не лги…

Хочу понять обугленных друзей:

они — алмаз в окалине? Иль уголь?

Какой геном развился в них? Князей,

жлобов? Забомжевавших  пугал?..

Воров в законе, или нуворишей?

Или, надеюсь всё-таки, людей,

которым не снесло эпохой крыши,

не натолкало в череп желудей…

 

О, да!.. О, да, спроси и ты меня

каким я местом представляю личность,

куда таскаю задницу с ранья,

какую там  накакаю наличность.

 

Я, как и ты, не склонен к куполам.

И со своей серьмяжной  колокольни

благославляю  паству — по делам…

Целую по утрам свои иконы,

будя и побуждая шлепать  в школы,

гранит науки грызть и верить в мам,

и папе тайно доверять… проколы…

И да прольется свет. И сгинет тьма.

Я, как и вы, сижу по вечерам

в своей библиотечно-домной зале.

И «вчикиваю» в Word из-под пера

цитаты для «Тесинской пасторали».

 

Читатель мой!.. И сельский, и российский,

чуток погрязший в интернетный чат,

Прими же  мой поклон, предельно низкий,

я признаюсь: тебе безмерно рад!

За то, что ты, как Пушкин в обелиске,

главу несешь – в цилиндре, без цилиндра –

но с гордостью! Но в умственном изыске!

И в нравственном  раздумье, очевидно.

*

А вот и полки с «желтой королевой».

Здесь – пресса! От брильянта до петита.

Чу!..Слышишь? Митингует некто левый,

 по стилю – не лишенный аппетита…

 

«…Быльем порос крестьянский огород!

Чертополохи всасывают небо,

а вечно-понукаемый народ

взыскует хлеба!..Хлеба!…» Либо

 

зрелищ…- крестьянских яств замену-

(подначить я, конечно, не премину).

Оратор наш таков: изящную камену

не предпочтет зажженному камину.

 

Газеты есть: «…Желаете…изволить?».

 И есть  иные: « Пусть  соизволúт!..».

Здесь серп и молот глаз ещё  мозолит,

А там уже орел двуглавый злит.

 

Еще пугает в строчках призрак правды,

Уже змеится кривда в разворот.

Читатель их ужо вспылит  однажды,

орлов  пустив серпами…в обмолот…

 

Но прочь политику. Забудь её скорей.

Та толща лет Отечества – музей.

От прозы сирой,  серий, словарей

я возвращаюсь к лагерю друзей.

 

Друзья мои! Любимые кумиры,

я вас люблю! За остроту ума,

за истинную виртуозность лиры,

 но

дай

вам бог

не доконать меня.

 

Вчера внучёк стихи в компьютер вкрапал.

Я хохотал…( и, безусловно, гордо).

Мир оживал. Бальзам на сердце капал.

Я вновь читал из Microsoftа Wordа:

 

 « Стихи – то ярость янычаров,

а то – задумчивость волхвов…»-

Софи сидера и морчара,

что это деро дураков.

 

«…Ночные  страсти будуаров!..

 И игры сбрендивших мозгов!..» —

Софи фуняла и  фырчала,

 что «эфо…феня дря лохов».

 

Так,  следом — в след духовного горенья!-

ступает новый (просвещенный!) век.

Минуточку, друзья…Мне принесли варенья.

«Малиной,- говорят,- воспрянет человек»

 

Есть вещее ( о том узнал Олег).

Когда б не Пушкин с « Песнью…» легендарной,

и жил во мне другой бы человек!..

…Когда  бы  «Песнь…» не вдохновляла горном,

мы бы не шли в штыки и топоры,

посечь француза и усмирить ляха,

 с поля русского в их пустынь и в горы

не вымели б их нечисти и праха!

……………………………………………….

У нас здесь и морозец, и метель,

и карантин живого вдохновенья,

и скрип пера, сорвавшийся с петель,

и отношений порванные звенья…

 

Напишем ли мы здесь: «Я к вам пишу…»

Высоким штилем пламенные строки?..

О, да ! О, да!.. Я их уже ищу —

цветы средь сора склоки и порока…

 

И —  сам себе и почтальон, и адресат,

презренной прозы раб, и  раб хорея, —

пишу. Душа заботиться писать.

А ну, строфа, пошевелись быстрее!

1975-2005гг

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *