Ровно через месяц после суда на квартиру Цывкина пришел сутулый милиционер.

– Вы будете Цывкин?

– Да – ответил Цывкин и сердце его дрогнуло.

– Собирайтесь!

Цывкин завтракал и кусок застрял в горле от этого повелительного «собирайтесь».

Он с трудом проглотил не дожёванный кусок и неспешно стал собираться. Казалось, давно был готов к этому. Первые дни после суда ежечасно ждал милиционера, но там словно забыли про Цывкина. И вдруг… «Собирайтесь»… «Прощай свобода дорогая».

Одел телогрейку, взял старенькое байковое одеяло, пару белья, десять рублей денег. Сухо попрощался с хозяйкой квартиры, вышел из дому. Кажется, весь мир смотрел на него, говоря

: «Попался, дружок». По пути завернул в магазин, взял хлеба и папирос. В запас.

Привели в милицию, посадили в КПЗ. Там было уже человек пять. Часа два Цывкина никто не тревожил. Он сидел, тягостно думая о том, что его ожидает там, в тюрьме, в лагере. Тюрьма пугала порядками, о которых наслушался среди зэков Решот. Ну, не был создан Цывкин для тюрьмы! Это его пугало особенно.

Прошел час-два. Арестованных вывели в ограду и заставили пилить дрова. Часа четыре работали, неизвестно почему стараясь работать хорошо — от страха, или… просто не понимая, что иногда заставляет человека делать охотно то, что ему совершенно не нужно. После работы начальник МВД майор Кузнецов вызвал Цывкина к себе, чтобы свершить какие-то формальности.

– Ты кем работал?

— Шофером.

– Что-то не похож ты на шофера.

– Я сейчас арестант, а не шофер, на арестанта я и похожу. А почему вы мне тыкаете?

– Хм-м – усмехнулся майор.

Вскоре повели Цывкина в тюрьму. Здесь, в приемной, бесцеремонно раздели, обшарили карманы, сняли с брюк ремень. Щупая шапку, тюремщик наколол палец иголкой, выругавшись, обматерил Цывкина. Проверив судебные документы, отвел в камеру. Щелкнул замок.

 В камере № 16, куда втолкнули Цывкина, было десять человек заключенных. Душно, вонь от параши… Заключенные сидели почти голые, в кальсонах. Встретили Цывкина, просто перебросившись несколькими шутками. Выбрав место на полу, Цывкин снял телогрейку, положил одеяло, папиросы, разделся и лег, как дома.

И потекла, день за днем, жизнь тюремная. Подъем в 6 часов, оправка до 7 часов; после оправки начинают подавать в окошечко пайки по 550 грамм на весь день. Получив хлеб, ждут суп, потом сахар. Обычно у многих хлеб исчезает, прежде чем получат суп, и суп едят уже без хлеба, а сахар без чая, так как хлеба уже давно нет и чай не нужен. Кончился завтрак – жди обеда. Спать нельзя, лежать нельзя, сиди или стой. Может ли человек сидеть круглыми сутками на одном месте?

Однокамерники, переговорив все житейское, рассказывали сказки, анекдоты. Часов в 10-11 выводят на прогулку, почему-то ЗК, как вскоре оценил Цывкин, не любят этих прогулок, и если выйдут, то не больше, чем на 5-10 минут.

С 12-ти – обед. 500 г. супу и ложка каши, без хлеба. 0бед кончается и – томительное ожидание ужина. Ужин в 8 часов вечера. Проходит так же, как завтрак и обед.

Самое длинно-тягучее время начинается после ужина, до отбоя, то есть до 10 час. Клонит ко сну, спать не дают. Заметив, надзиратель кричит в окно «Эй, спишь! Карцера хочешь!» Вскакивают, как ошпаренные. Сидя спят, под нары прячутся. Сказки да анекдоты опять заполняют этот промежуток до отбоя. Ложатся зэки спать и становится веселее на душе, потому что ночь пройдет быстро, а завтра опять принесут горбушку… Пока ее жуют, наслаждаются как на пиру.

Через неделю Цывкина перевели в другую камеру – № 22. Камера поменьше, здесь только осужденные. Следственных нет. Новые товарищи Цывкина ничем особенно не отличались. Один, Миша Батутин, был уже судим. Отбыл шесть лет, и теперь сел на семь лет. Этому уже все знакомо. Остальные, в том числе и Цывкин, мелкие воришки, которым по новому Указу дали кому семь, кому восемь лет. Цывкин судится по 109, ему дали один год.

В этой камере Цывкина никто не обижал, ничего больше у него не пропадало, хотя и нечего было воровать. Передачу получал он редко. Жена осталась одна с дочерью. Нужно как-то кормиться самим. Но Цывкину казалось, что жена не хочет приносить ему передачи. Очень уж редко она ходит и мало носит. Васе Мельникову жена каждый день носит передачи. Как только его вызывают получать передачу, у Цывкина так и заноет сердце: завидно и обидно. Такие слюнки текут, глядя на товарища, который уминает домашний хлеб, сало, масло. Другой раз и поделится со товарищами.

Так прошло три недели.

Тяжело сидеть в камере, ничего не делать, не спать, ждать завтрака, обеда, ужина. Однажды вызвали Цывкина к начальнику и предложили работать на хозработах – во дворе тюрьмы. Цывкин согласился. Все-таки «работягам» предоставляются кой-какие льготы. Весь день они на вольном воздухе. Режим для них проще. После работы не дожидаются отбоя, и никто не кричит «Эй, спишь». И «баланды» дают две порции, хлеба на 200 грамм больше. Потому лучше работать, чем сидеть, как крыса в норе.

Работа заключается и том, чтобы пилить дрова для корпуса, пять-шесть кубометров в день, либо очищать тюремный двор от снега, который наносится бураном в таком количестве, что едва успевают его убирать. Один человек топит печи, называется уборщиком, бабы работают на кухне. Старичок Иванов работает в столярке, Вася Мельников в сапожной.

Цывкин стал работать. Работать так, чтобы не упрекали его в лености. Но силенки мало, и некоторым кажется, что он симулирует. Одежонка плохая, валенки пропали, рукавицы надоело починять. Да и чем починять? Холодно иногда невыносимо. Ноги стынут, как кочерыжки, а побегает по ограде – не отходят, зайдет в столярку к Иванову, снимет валенки, погреет у печки, посушит портянки… Все равно плохо помогает.

Но чаще погода стояла более теплая, тогда и работа во дворе – одно удовольствие.

Находился Цывкин теперь в отдельной камере, где живут только работяги. Стал чувствовать себя лучше. Можно сказать, почти подружился с Васей Мельниковым и старичком Ивановым. Да и с Батуриным был накоротке, но какое-то предубеждение не позволяло делиться сокровенным.

Работа отвлекала от тяжелых размышлений. Время шло быстрее, и Цывкин уже молил бога, чтобы его никуда отсюда не перевели до конца срока. Но этому не суждено было сбыться. Стали поговаривать об «этапе».

Для некоторых ЗК, особенно для тех, кто сидел в общих камерах, а это почти все, лагерь сулил многое, чего не было в тюрьме. Прежде всего, хлеба побольше, более свободный режим, кино можно посмотреть, жить не под замком, спать, сколько влезет — в свободное от работы время. Хотя – работать нужно. Но работа уже и не смущала.

Дождались этапа. Прошли по камерам, объявили тех, кто назначен в этап: «Приготовьтесь». Вывели в коридор, десять раз переписали, переспросили, часа два заставили стоять в ограде. Цывкин кучковался с товарищами, скупо перекидываясь соображениями. Стоять со товарищи было легче. Наконец церемония окончилась, открылись тюремные ворота, и строй в 50 человек под конвоем вышел из тюрьмы. Никто не знал, куда их повезут. Зима. По реке сообщения нет. Может быть, на Черную речку, петляющую где-то здесь, в этом городе. А, может быть, на самолетах увезут в Норильск. «Напрасно беспокоитесь, начальство знает куда нужно везти вас».

Идет Цывкин со товарищи по городу, впереди конвой и сзади конвой, и по бокам конвой. Вспомнил, как сам когда-то смотрел со стороны на такой строй, и переживал за тех, «нещастненьких». А теперь сам в таком строю. Привели к воротам лагеря. Остановили. Стояли час или два. Потом открыли ворота, стали пропускать. Называют фамилию, зэк отвечает: «1917 год, ст. 109, 1 год». Мучительные эти церемонии. Наконец, завели в барак. Потом в бане помыли, постригли, побрили.

 На утро новое распределение. Кого-то оставили здесь, а большинство назначено в Норильск.

Ломанный строй зэков с конвоирами идет по городу на аэродром. Самолетов нет. Холодный ветер пронзает насквозь. Нашли какой-то гараж, все не на ветру. Ждали час-два… и чуть не до вечера. Наконец, самолет подан. Повели на посадку. Впечатление после того, как лезли в самолет – холодина. Как можно лететь в таком холоде? Но это никого не интересует.

Цывкин глядел в иллюминатор, город под ним плывет назад. «Прощай, любимый город»… Минут сорок продолжалось это морозное путешествие, самолет пошел на снижение. Мотор загудел тише, земля ближе и ближе, уже лыжи коснулись земли, самолет подскочил, как мячик, еще и еще раз, и побежал, через минуту остановился.

Открылись двери и ЗК полезли на землю. Свежий ветер подхватил их, вкрался под их легонькие бушлатики, и ознобная дрожь пробежала по всему телу.

Здесь задерживать долго не стали, повели в зону. Это была Зона № 4, где их никто не ждал и не ждет. Им предстоит путь дальше, 118 км на поезде…

Наконец, Зона….Опять баня, мытье-бритье и прочее. После бани привели в барак.  Со товарищи постарались захватить нары рядом. «Всё не один». Здесь Цывкин начал плотную сталкиваться с массой отъявленных головарезов. Не обошлось без эпизодов. Один ЗК пристал к Цывкину: «Сменяемся шапками, я дам в придачу три рубля?» А три рубля в лагере большие деньги, на три рубля можно сшибить пайку хлеба, или талон на обед. Отдал свою шапку, взял три рубля и его шапку-танкистку.

Пошел в столовую, торгуется. Плюгавый зэк предложил ему талон, или нечто вроде. Цывкин взял талон, отдал деньги. Внимательно рассмотрев талон, обнаружил что он «туфтовый», закричал «отдавай деньги, забери свой талон», Плюгавый берет талон и отдает деньги, и сматывается с глаз. И тут лишь Цывкин видит: вместо трех рублей у него в руках один…

Второй эпизод. Получив хлеб и талон, Цывкин пошел в столовую, получил обед, несет. В бараке, посредине между нар стоит железная печка, вокруг нее сидят и стоят ЗК, пройти негде. Цывкин попросил дорогу. Какой-то небольшой паренек, видимо, бывший «волк», так называемый «жучок», упрямо стал на пути и не пропускает. Цывкин отстранил его рукой, даже толкнул. Тогда тот, как коршун, налетел на Цывкина, сбил с ног, хлеб полетел на пол, талон потерялся. Ему разбили руку, натолкали в бока, и он едва встал, со слезами пошел к себе на нары. Было обидно: ни за что избили, и потерял талон на обед и ужин. Со товарищи словно не заметили стычки.

Спустя сутки выяснилось: в 4-й Зоне не принимают, направляют дальше.

Вывели из зоны, погрузили в вагоны-«теплушки». Здесь дружба Цывкин со товарищи сошла на нет. Какой с неё прок? Больше они не кучковались.

Вагончики маленькие (сама дорога здесь маленькая – узкоколейка), посредине железная печка – больше ничего нет. Зажали ЗК туда, замкнули двери и сами ушли, только бедняга-часовой мерзнет возле состава вместе с ЗК. Начали шуровать печки. Набили угля, каких-то дров, растопили. Окружили печь, а тепла нет, только те, кто рядом с печкой, чувствует немного душок. Что делать остальным? Согнулись, прижались друг к дружке и приумолкли. Собственным теплом немного нагрели воздух в вагоне.

Поезд стоял час-два-пять, и только через сутки тронулся. Заметное оживление появилось у людей, очень трудно ждать, да еще в таких условиях. По тундре поезд шел, как говорят «в час по ложке». Идет час, а то и меньше, остановится, стоит час-два. Потом опять 20-30 км продвинется и снова стоит. И таким путем 118 км шел ровно сутки.

Наконец остановился последний раз, и двери вагона открылись. Людей вывели, посчитали, построили и повели. Ночь, буран, невозможно идти. Куда ведут, никто не знал, говорили, что «в шестую», на завод. Другие – «в угольную шахту». Долго шли по гладкой дороге. По сторонам дома — вроде улицы. Когда, наконец, остановились, эти стали снова считать… Осточертело это. Лучше идти и идти, чем стоять; теплее в движении, и все ближе к неведомой цели.

Подвели, наконец, к воротам, после очередной выстойки, пересчитав еще раз, ввели в Зону одну партию, а другую – равную половине – прямо в баню, которая обнаружилась за Зоной. Цывкин прослушал свою фамилию и пошел в Зону тогда, как его партия попала в баню. Завели в санчасть, там какая-то комиссия. Цывкино дело было в той партии, что мылась в бане, и его в санчасть не вызвали. Так он этой комиссии миновал.  Словом, его приключения начались снова, как только он появился, в этой Зоне. В бане украли запасные кальсоны и шарф. В бараке – одеяло. Искать бессмысленно.

 Поместили «новый этап» в двенадцатый барак: холодина! Вор на воре. Дали сутки отдыха. Утром повели в «раскомандировочную» угольной шахты № 11, где распределили по участкам. Цывкин попал на 8-й участок, с ним еще два человека этой партии. Перекинулся с ними парой слов. Будто бы сблизился. 

Дали аккумуляторы и повели показывать шахту. Восьмой участок самый дальний, но зато безопасный и удобный для работы. Сухо, кровля высокая. В то время восьмой участок хоть и считался проходческим, угля давал мало. Цывкина удовлетворило то, что в шахте тихо и температура нормальная. Уж очень не хотелось на поверхность, на буран, на холод. Конечно, ЗК еще не знали всей «прелести» этой шахты.

Первые дни Цывкин ходил в шахту, не замечая, как проходил штреки до своего участка. Работал энергично, хотя чувствовалось, что силенки у него мало. Горный мастер заметил, что у него лениво шевелится лопата, решил, что Цывкин ленится, начал подгонять, кричать на него. Но Цывкин не знал, как доказать ему, что это не так. Он тянулся, лез из кожи, но толку выходило мало и на него стали покрикивать уже новые со товарищи, и даже начальник участка остался недоволен. Цывкин растерялся. Появилась рассеянность, все валилось из рук. И тут ещё некстати потерял номерок от аккумулятора и табельный номер. Может быть, кто вытащил? И от шахты его не освободили из-за номера, и новый не дают. Начальник участка, горный мастер, написал бумажку в аккумуляторную: «Выдайте рабочему ЗК Цывкину аккумулятор». Такую бумажку теперь подписывает начальник участка, или горный мастер, диспетчер, и приемщик рабочей силы, и Цывкин по ней получает аккумулятор. И так ежедневно. Всем надоел с этими бумажками. Как приходит на смену, так нужда – писать бумажку.

Перевели в барак № 22, где находились ЗК его участка, но места здесь не оказалось. И Цывкин спал то здесь, то там, на чужих нарах, ЗК с которых были на смене, когда он отдыхал. Работали в три смены, так что одной трети людей в бараке всегда не было. А когда в общий выходной все находятся дома – Цывкину места нет.

Талоны на питание выдавались согласно рапортов, которые ежедневно выписывает горный мастер после смены. Талоны назывались "ноль-ноль», «плюс один», «плюс два», «плюс три». «Ноль-ноль» – это гарантийный минимум, работаешь ты, или нет. То есть, «гарантия» пайки хлеба в 700 г. Утром 750 г. супу, в обед 750 г. супу и 200 г. каши, вечером 60 г. селедки, или один суп. На «плюс один» добавляется: утром – селедка, или одна оладья, так же на обед и ужин. На «плюс два» – две штучки, «на плюс три» – три штучки. Суп и каша также неравноценны. «Плюс три» получали немногие: забойщики, крепильщики и некоторые ЗК по выбору горного мастера. В этом он полный хозяин…

Цывкин получал обычную «гарантию» или «плюс один». Это крайне мало. Он заметно стал худеть. Уже одно хождение – 4 км на участок и обратно – превратилось для него в муку. Цывкин решил продать с себя гимнастерку, купить пайку-две хлеба – подкрепиться. «Базар» обычно собирался в коридоре столовой, на лестнице, или на улице. Попросил 8 рублей. Не дают, дешевле Цывкин не отдает. Подходит как-то незнакомый ЗК: «Сколько?». «8 рублей». «Пойдем в барак». Цывкин, ничего не подозревая, пошел. В коридоре ЗК берет гимнастерку и уходит в барак. Цывкин в коридоре остался ждать деньги. Ждал так долго, что понял: не дождется. Выходит другой «жук». «Тебе кого надо?» «Деньги за гимнастерку». «Какие деньги, пошел отсюда». И в шею вытолкал на улицу. Остался Цывкин без гимнастерки и без денег. Но жаловаться некому. И за это еще посадят в ШИЗО (штрафной изолятор), если начальство узнает.

Цывкин был слаб зрением. Решил, что это обстоятельство может выручить его из шахты. Пошел в санчасть. Дали направление на консультацию в центральную больницу. «Ждите, вызовем, когда будем направлять» – вежливо сказал врач.

В шахте Цывкин стал почти неспособным к труду. Его не только ругают, но и бить начинают. Однажды спарщик натолкал в бока тумаков так, что с неделю у него болела грудь, и совсем не мог поднять лопату с углем. Невыносимо стало работать! Горный мастер его избил. Цывкин ушел со смены, пожаловался главному инженеру, но последний через минуту забыл о нем. Цывкин прошатался до конца смены без работы.

Однажды утром Цывкин встал, ничего не подозревая, оделся, полез под нары за валенками. Туда-сюда – нет валенок. Поднял шум. Валенки «ушли». Нужно идти в столовую и собираться на развод. А Цывкин сидит на нарах. В полной прострации. Развод ушел, Цывкин сидит. Мастер подал «не выход» на Цывкина. Старший нарядчик Ленька Савватеев пришел вечером в барак: «Где Цывкин». «Я» – отвечает Цывкин. «Почему на работу не вышел?». «Валенки украли». «Ничего знать не хочу, утром собирайся».

Ночь Цывкин провел в полусне. Даже что-то сдавленно кричал, слабо протестуя. Но сколько не кричи, босиком не пойдешь на работу. «Пойдем в ЧОС». Цывкин слез, одел чьи-то ботинки, пошел в ЧОС. Составили акт на «промот». Выписали бурки ватные. Цывкин с одной стороны был рад избавиться от своих валенок, которыми он потер ноги, потому что они до того сселись, что больших трудов стоило натянуть на ноги. С другой стороны – Цывкин рабочий день прогулял. Это внеочередной выходной. И это удовольствие дорого обошлось. За свои валенки, которые у него украли, работал весь год и не разу не получил тех грошей, которые выплачиваются ЗК как з/плата. 20-30 рублей в месяц. Цывкину з/плату удерживали за «промот». И даже освободившись, Цывкин так и не узнает, рассчитался за валенки, или нет. Не подозревал он и о другом: в течение года не выдадут ничего нового из обмундирования, только «второй срок».

В апреле Цывкина вызвали в санчасть и отправили на консультацию к глазному врачу. Врач дал справку об освобождении от подземных работ. Цывкин предъявил справку старшему нарядчику и не вышел в шахту. День отдохнул. На второй день вышел на работу на поверхности, стал счищать снег с раскомандировочной, которого за зиму нанесло толщиной метра в два. Чувствовалось приближение весны. Изредка выглядывало солнышко, и работать на вольном воздухе стало веселее. Куда лучше, чем в шахте! Но чаще и здесь погода была скверная. Шел снег, ветер подхватывал его и сыпал в глаза. Заносил всю тощую фигуру ЗК и все его лохмотья становились мокрыми.

Всю весну Цывкин копал снег.

Приемщик рабочей силы Лева Шувалов пригласил однажды Цывкина к себе, и заставил помочь сделать какие-то списки. Цывкин обрадовался случаю. Это же отдых! Побеседовав с Цывкином, Лева устроил его в бухгалтерию счетоводом. Цывкин не знал, как благодарить Леву.

С этого дня пошел в бухгалтерию. Там работали бухгалтерами два заключенных и две вольные девушки-счетоводки. Цывкину стало неловко от вида своего «костюма». На нем был серый от угля бушлат, рваные ватные брюки, худые брезентовые ботинки. Рубашка с одним рукавом, черная, на вид – грязная. Повесить стыдно. Сунул его в тумбочку. Сидел за столом в одном рубашке, без правого рукава. Старший бухгалтер пообещал достать новое обмундирование, если будет хорошо работать.

Так Цывкин стал работать в канцелярии шахты счетоводом материальной группы. Старался делать все предельно точно и всё, что его заставляли. Был уверен, что справляется с работой. Вскоре ему стали давать талон «плюс-два», через бригаду лесосклада. Однако, при отоваривании иногда его талон отдавали другому, а Цывкину доставался снова «ноль-ноль». Возмущаться и искать концы здесь невозможно. Что дают, то и бери, и ничего больше не спрашивай.

На работе он чувствовал себя весело, но несколько смущенно от своего внешнего вида. Все-таки рядом сидят девушки. Зато в Зоне его плохо почитают. До сих пор он жил вместе с ЗК восьмого участка. И однажды ему сказали «где работаешь, туда иди жить», и выгнали с барака взашей.

Цывкин пошел в барак, где жили люди с лесосклада. Там тоже не принимают. Но один из со товарищи по пересылке признал Цывкина, посочувствовал и пригласил его к себе рядом: «здесь, говорят, никто не спит». Цывкин поблагодарил и влез на нары. Но дневальный не успокоился и решил все-таки выгнать Цывкина с барака. Тянет за ногу с нар, Цывкин сопротивляется. Тогда дневальный схватил железную кочергу и давай бить Цывкина по чем попало. Рассек руку до кости, стащил с нар и вытолкал на улицу.

Цывкин сел в скверике на скамейку, подпер руками голову и сдавленно зарыдал. Боль и обида давила грудь так, что ему не хватало воздуха. Слезы градом текли от душевной боли, от горькой обиды. Цывкин плакал так, как он плакал только в детстве.

Немного успокоившись, пошел к нарядчику Льву Шувалову. Тот написал бумажку в 7-й барак и Цывкин, наконец, кое-как устроился. Но опять на «непостоянно», ему еще не раз приходилось ночевать под открытым небом.

Работая ещё на очистке снега, Цывкин прослышал, что приехала комиссия для отбора людей на конбазу. Там работают только расконвоированные. Для чего отборных людей представляют к расконвоированию. Цывкин через бухгалтерию сумел вклинится в этот список. И вот, спустя месяца полтора, пропуска пришли. Некоторых сразу взяли в конбазу. Цывкину пропуск не дали на руки. Начальник УРЧ сказал:

– Принеси справку от старшего бухгалтера, что ты у них не работаешь.

Цывкин к тому времени уже действительно не работал в канцелярии Его «уволили». Почему – трудно ответить. Это темное дело, которое Цывкин понять так и не мог.

В это время он работал в лесоскладе, на пилораме. Однажды вышел в ночную смену. Приходит начальник поверхности – грузчик.

– Товарищ Цывкин, – сказал он, – иди в УРЧ, получи пропуск и выходи завтра за Зону». Цывкин страшно обрадовался. Ему открывались ворота в город. Начальник поверхности напутствовал: «Будешь работать возчиком, и пасти лошадей».

Основная его работа заключалась в следующем: утром часов в десять Цывкин запрягал в ходок лучшую лошадь, ставил ящики и ехал в городскую столовую № 1, где его ждала буфетчица с одиннадцатой шахты. Они получали продукты для буфета и ехали обратно. Здесь Цывкину доставались ненормированные кусочки хлеба, суп. После обеда он ездил в город, на лошади или на машине, за какими-нибудь покупками.

Все шло хорошо. После работы появилась возможность выходить в город, или просто за Зону – прогуляться. Иногда он попутно заходил в столовую, где его уже знали, кормили, давали кусочков хлеба домой. Цывкин повеселел.

Но это блаженство скоро кончилось для Цывкина. Какой-то завистливый черт донес и сунулся предложить перевести Цывкина на цементный завод. Начальник шахты сказал: «Ты будешь там экспедитором». С утра Цывкин пошел на цемзавод. Его поставили грузчиком на машину. Два дня возили камень с города. «Вот это экспедиторство», – горько усмехался Цывкин. – «Буду все же ходить в столовую, авось будут давать кусочки».

Как-то после работы Цывкин пошел в столовую. Там его, по-прежнему, накормили, надавали хлеба. Он завернул его в бумажку, под мышку и вышел из столовой, как ни в чем не бывало. На улице его остановил человек в гражданском. «Откуда идешь, что несешь» – и давай крутить руки. Цывкин не сумел с ходу придумать и соврать что-нибудь, рассказал всю правду. Штатский повел в комендатуру. Здесь отобрал пропуск, вызвал конвой. Увел в Зону. На центральной вахте Цывкина завели в барак, где отдыхали вахтеры, и избили от всей души. Привели на вахту Зоны, составили протокол и сунули в ШИЗО. ШИЗО – это тюрьма в лагере. ЗК сидят под замком в маленьких вонючих камерах. Утром, после общего развода, выводят на работу из ШИЗО.

Трое суток Цывкин ходил на карьер. Конвоиры ведут километров пять, сначала в гору, на четвереньках, пока ЗК языки не повысунут. Потом, по вершине – на следующий склон горы. Там, по склону этой горы, пройдет железная дорога. Нужно скопать гору, чтобы сделать подобие дороги. Грунт -– разборный камень. Вооружают штрафников кайлой, лопатой, тачкой. Отводят участок и дают задание. За спиной стоят бригадиры с палками, последние поочередно гуляют по спинам работяг. Не дают разогнуть спины десять часов подряд. Ветер, дождь довершают мучения.

Через трое суток Цывкин чудом вырвался. День прогулял и пошел опять на лесопилку. А через три дня Цывкину оторвало палец на пилораме. Сел на «бюллетень».

17 дней спал, слазил с нар только по нужде, и чтобы сходить в столовую. После «бюллетеня» Цывкин не сразу вышел за Зону. Его поставили дневальным в бараке. В его обязанность теперь входило получать утром хлеб из хлеборезки и талоны, носить в починку и сушилку обмундирование рабочих ЗК, караулить по ночам, чтобы ничего не пропадало в бараке. Немало хлопот доставила Цывкину и эта работа.

За хлебом нужно идти в 3-4 часа ночи, т.к. создавались большие очереди (в лагере 4 тысячи человек). Два-три часа стоять, пока подойдет очередь. Принесешь хлеб, станешь раздавать, глядишь то пайки не хватает, то талона. Нужно отдавать свою, а сам сидишь сутки голодом. Другой раз лишняя перепадет. Это – твоя.

В общем, через месяц Цывкин ушел опять на лесосклад. Наступил ноябрь. Зима вошла в силу. Начались бураны, морозы – самое страшное для Цывкина. Но – терпел. Ему оставалось немного пережить. Скоро кончался срок. Цывкин считал дни. Прошел ноябрь, осталось 20 дней. 13 декабря вызвали в УРЧ, приказали срочно собираться. Обработаться в ЧОСе и явиться к 11 часам ночи в УРЧ. Сборы закончены. Его и других счастливчиков повели в город, в Зону № 3, где собирали освобождавшихся ЗК из всех лагерей, для отправки на материк.

Через три дня, едва оставшиеся живыми, счастливчики вылезли из вагонов в Дудинке. Привели в «пересылку». Здесь в грязи, на холоде, десять суток ждали самолет. Продукты давали (сухим пайком) через трое суток. Получив на трое суток 2,700 кг хлеба и еще кое-чего, Цывкин, как и многие другие, сутки ел, не переставая, а двое суток сидел голодный, как волк.

На десятые сутки полетели. Приземлились в Красноярске.

Не станем описывать, сколько еще пережил Цывкин, пока очутился за воротами всех лагерей, на воле, в драном бушлате и ботинках.

Напоследок получил 10 кг хлеба, рыбу, сахар, нес все это на руках без вещевого мешка – шел на станцию.

Под Новый год, 31 декабря 1947 года, Цывкин ехал домой в плацкартном вагоне, выпившим, разговаривал с попутчиками, уже не называя «гражданин», а лишь «товарищ» – каждого человека.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *